— Это что, я теперь должна как савраска без узды три дня подряд носиться по музеям! — возмутилась Лёка Ж., выйдя из «Табакки» и оставив продавца в крайне нервном состоянии.
— Конечно, лучше по бутикам носиться, — заметил я. — Там точно бесплатно, потому что покупать не на что…
— Спасибо, что напомнил, — неожиданно поблагодарила меня Лёка Ж. — Пойдем скорее, пока не закрылось. Я присмотрела замечательные босоножки. Сейчас покажу.
Началось… Нет уж. С меня довольно.
Я пообещал Лёке Ж. не мешать в столь интересном ей занятии и твердо решил отправиться в Колизей немедленно.
Лёка Ж. надулась, прошла пару шагов вперед и остановилась, разыгрывая оскорбленную невинность. Все слова она уже использовала на виа Национале, поэтому сцена была немой. Я развернулся в противоположную сторону и тихо улизнул, скрывшись в соседнем магазинчике. Впредь, когда Лёка Ж. в очередной раз захочет продемонстрировать свои актерские способности, она хотя бы станет играть лицом к зрителю.
Не успел я зайти в магазин, как услышал Лёкин визг:
— Помогите!!! Помогите!!!
Ну ни на секунду оставить нельзя! Я выскочил на улицу, ожидая увидеть, как Лёка Ж. отбивается от грабителя или секуального маньяка. Но разглядеть ничего не удалось, потому что ее плотно обступили прохожие, над которыми возвышался продавец из «Табакки». Он гладил Лёку Ж. по голове!
Я подбежал ближе, пролез сквозь толпу. Лёка Ж. горько плакала. По щекам ее текли черные струйки туши.
— Ты чего? — спросил я, взяв ее за руку.
— Куда ты делся? Я оглянулась — тебя нет. Думала, тебя украли. Испугалась, — скороговоркой ответила она, всхлипывая.
— Детский сад какой-то, — вздохнул я.
Я сообщил окружившим нас зевакам, что «тутто бэнэ», все в порядке. Сердобольные прохожие стали расходиться, желая Лёке Ж. счастья в личной жизни. Продавец с укоризной покачал головой. Лёка Ж. тяжело вздохнула и утерла щеки, размазывая тушь. Надо бы ей умыться…
— Довэ си трова ляккуа? — спросил я у продавца, где находится вода.
Странный вопрос, но продавец меня тем не менее понял.
Он показал рукой на маленькую треугольную площадку позади нас и сказал:
— Nasone.
— Назоне? — переспросил я.
— Si, nasone, — подтвердил продавец и, видя, что я не понимаю, провел рукой в воздухе большую дугу от носа. Видя, что я так ничего и не понял, он снова показал на площадку и с досадой сморкнулся.
Лёка Ж. оглянулась туда, куда продавец все время махал рукой, и догадалась:
— Это он про колонку говорит. Видишь, там колонка…
Я обернулся и действительно увидел колонку в виде серого столбца с наклоненным отростком трубы у верха.
— А нос тут при чем? — спросил я.
— Наверное, они называют колонку носищем — из нее так же течет, — сказала Лёка Ж. и шмыгнула.
Продавец изрек, что синьорина не только bella, красивая, но и intelligente, смышленая. Мы поблагодарили его за помощь, распрощались и пошли к «носищу».
— Слышал, как он меня назвал? — сказала Лёка Ж., умывшись. — А ты меня на улице бросаешь! Не делай так больше никогда.
— Хорошо, не буду, — пообещал я, вздохнув, и предложил вернуться домой, чтобы Лёка Ж. могла привести себя в порядок.
— А что, я так ужасна? — Она схватилась за свою сумочку и быстро вытащила зеркальце.
— Нет, ты прекрасна, — сказал я. — Но без грима…
— Без макияжа, — поправила Лёка Ж., рассматривая себя в зеркальце. — Да бог с ним, присядем вон на ту лавочку, и я по-быстрому…
Лёка Ж. действительно по-быстрому уложилась минут в сорок. Завершив священнодействие над своим лицом, она внимательно оглядела меня и пришла к выводу, что мне тоже не мешает привести себя в порядок.
— Ты хочешь, чтобы я тоже накрасился? — испугался я. Конечно, теперь, когда я так виноват…
— Нет, краситься не надо, — успокоила меня Лёка Ж. — Но переодеться не мешает. Вечером.
— А что будет вечером? — насторожился я. И Лёка Ж. объяснила, что вечером мы пойдем в ночной клуб «Муккассассина». Гарик сказал ей, что это отличный клуб для тех, кто хочет познакомиться с традициями и обычаями местного населения. Там собираются знойные мачо с демоническим взглядом и бугристыми мускулами…
— Ты только послушай: «Муккассассина»… — произнесла Лёка Ж., подражая Гарику.
— По-моему, это что-то неприличное, — недовольно заметил я.