– Значит, с его точки зрения, их изъятие у законных владельцев не был грабежом?
– О чем вы говорите! В условиях Гражданской войны и нищеты вывоз был единственным путем спасения художественных ценностей от гибели.
– Сейчас бытует иная точка зрения.
– Знаю, что раз слышала! Только это все сплошная демагогия! Так рассуждают те, кто не жил в то время и представления не имеет, что в реальности происходило в деревнях. Вывоз уникальных произведений искусства был единственным верным решением.
В словах Веры Геннадиевны была немалая доля истины, хотя, по моему убеждению, тут было о чем поспорить. Мутное было время, и не один прохиндей погрел руки на тех вывозах, но вдаваться в обсуждение этой темы я не собиралась, а хозяйка, посчитав нашу дискуссию завершенной, спросила:
– Вас заинтересовали эти документы? Вы хотите с ними ознакомиться?
– Хотелось бы. Если позволите, взяла бы два ящика.
– Конечно, о чем разговор!
– С этими бумагами кроме него самого кто-нибудь еще работал?
Вера Геннадиевна помрачнела:
– Нет. Тема дворянства и все связанное с ней в советское время оказались под запретом. Признавать, что шедевры, которыми гордится страна, на самом деле является наследством ненавистных эксплуататоров, никто не собирался. Дед, конечно, был идеалистом, но даже он понимал, что с ним могут сделать за антисоветскую пропаганду. Поэтому и предпочитал отмалчиваться.
– Выходит, никто не знает о существовании этого архива?
Вера Геннадиевна пожала плечами:
– Откуда? Я никогда и никому о нем не рассказывала. Дед приучил молчать. Однажды только Дарье проговорилась в запале, и вот, пожалуйста – вы объявились.
– Но эти бумаги могли бы оказаться очень полезными исследователям.
– Дед тоже так считал, а я думаю иначе. Я при его жизни столько из-за этого архива вытерпела, что теперь предпочитаю о нем не вспоминать. Привезла сюда, сложила, и точка. Храню все это исключительно из уважения к памяти деда. Рука не поднимается выбросить.
Решив, что сказала достаточно, она немного резковато спросила:
– С какого года начнете?
– С самого первого, с восемнадцатого. Если уж в мои руки попали столь ценные документы, то изучать их следует с самого начала и ничего не пропуская. Это мой принцип работы.
Глава 6
Я откинулась на спинку кресла и закрыла уставшие глаза. С дачи, после встречи с коллегой Дарьи, я вернулась около полудня, а теперь день уже клонился к вечеру, и солнце грозило вот-вот спрятаться за крышами соседних домов.
Не успев затащить в дом почти неподъемные ящики и отдышаться, я, снедаемая любопытством и нетерпением, кинулась разбирать привезенный архив. Большую его часть поставляли перевязанные бечевкой пачки пожелтевшей бумаги. Как я понимала, это были те самые копии расписок, которые выдавались владельцам взамен изъятых ценностей. Вверху каждого листа стоял номер, а дальше шел перечень вещей. Расписок было множество, и времени на их прочтение потребовалось бы немало, поэтому я отложила их в сторону и занялась тетрадями. Их было четыре. Этакие толстые «амбарные» книги в картонных переплетах, какие теперь можно встретить разве только в музеях. Одна из них была дневником, три других имели название «Книга регистрации вещей, переданных на хранение из дворянских усадеб». Каждый лист внутри был расчерчен на графы: «Усадьба», «Что вывезено», «Когда и кем», «№ расписки», «Примечание». Бегло проглядев начало, я поняла, что в книгу заносились общие сведения по изъятию ценностей, а подробная опись вещей содержалась в расписках.
Приступала к чтению с единственной целью: найти знакомую фамилию. Щербацких или Батуриных. Щербацких высматривала с большим вниманием, и причиной тому было полученное мной письмо. Заказчик четко указывал, что картина у Щербацких была изъята незаконно, и если под этим он подразумевал конфискацию, то существовал небольшой шанс обнаружить запись об этом в одной из «амбарных» книг. Несколько смущал год. Двадцать четвертый. К тому времени кампания по изъятию произведений искусства в основном уже была закончена, а записи, по словам Веры Геннадиевны, охватывали период с 1918 по 1922 год. Однако здесь могли быть варианты. Во-первых, мой аноним мог ошибаться и неверно указывать год реквизиции, во-вторых, записи деда Веры Геннадиевны могли касаться в основном периода с восемнадцатого по двадцать второй год, а о двадцать третьем и двадцать четвертым годах содержать отрывочные сведения. В общем, все, как, впрочем, и всегда в нашем деле, зависело от Случая, и я без долгих колебаний на него и положилась. В конце концов, если суждено мне найти след этой картины, так я его обязательно найду!