Софья Августовна, несомненно, знала о моем нетерпении, но делала вид, что ничего не замечает, и рассказывала с прежней обстоятельностью:
– Юрий Всеволодович был человеком не только образованным, но и очень приятным в общении. Его с женой охотно принимали у нас в доме.
– Дружили семьями?
– Дружбой это назвать, конечно, было нельзя, но добрые отношения точно присутствовали. Когда у доктора родился ребенок, барон и баронесса стали его крестными родителями. Мансдорфы постоянно помогали семье Юрия Всеволодовича материально.
– Я все понимаю. Ваша мать хорошо знала доктора, он часто бывал в вашем доме, но ведь он все равно оставался чужим человеком. Софья Августовна, я никак не могу уразуметь, что заставило ее добровольно отдать ему картину? Неужели она ею не дорожила?
– Потому и отдала, что ничего ценнее у нее не было.
Ответ был дан, но он ничего не объяснил, и я разочарованно вздохнула. Я чувствовала, что мы еще долго будем ходить вокруг да около, пока наконец не доберемся до сути.
Софья Августовна усмехнулась и мягко сказала:
– Анна, отвлекитесь на время от мыслей о картине и представьте себе обстановку тех дней. Революция, крах привычного образа жизни, потеря близких людей, голод, каждодневная борьба за выживание. Да, моя мать была сильной личностью и держалась изо всех сил, но ведь душевные силы не безграничны. Поймите, к тому моменту она уже была и морально, и физически истощена. И когда она вдруг увидела на пороге своего дома старинного знакомого, человека из своей прошлой, счастливой жизни, которая теперь существовала только в ее воспоминаниях, она, конечно, расчувствовалась. Это же так естественно, Анна!
– Откуда же он взялся?
– Специально разыскивал нас.
– Все это время?
– Нет, конечно! Однажды ехал в пролетке и случайно увидел идущую по улице женщину. Что-то в ее облике показалось ему знакомым, он попытался вспомнить, но на ум ничего не пришло, и вскоре он забыл об этой встрече. Потом кто-то из общих знакомых обмолвился, что мать живет в Москве, но так как обитали мы здесь на птичьих правах, и прописка нам не полагалась, то и найти нас было непросто. Правда, в конце концов, Юрий Всеволодович догадался заглянуть в бывший дом Мансдорфов и нашел нас в этом подвале. Когда он появился в нашей квартире, моя стойкая и сильная мать расплакалась. Краснов тоже расчувствовался. Прослезился, поцеловал маме руку и воскликнул: «Благодетельница!» Мама попросила не называть ее так, но он ответил: «Нет-нет! Именно так! Я знаю, все звания отменены, но для меня вы были и всегда останетесь госпожой и благодетельницей». Тут мама опять заплакала, а доктор еще раз поцеловал ей руку и сказал, что поражен, найдя нас в таком удручающем положении, и что когда он ехал сюда, то предполагал, конечно, что живется нам не просто, но не ожидал, что все обстоит подобным образом… Знаете, голос его дрожал, а в глазах стояли слезы. Юрий Всеволодович вытащил из кармана платок и промокнул глаза. Немного успокоившись, решительно сказал: «С этой минуты все ваши беды кончились. Обещаю, теперь вы ни в чем не будете знать нужды. Я сполна отплачу за то добро, что видел от вашей щедрой семьи. Даю в том свое честное слово!» Для моей измученной матери услышать, что хоть кто-то озабочен ее судьбой, было просто потрясением.
– Что же Краснов делал в столице? Зачем он приехал?
– Он уже несколько лет здесь жил.
– И что было дальше?
– Юрий Всеволодович сдержал свое обещание. Он каждую неделю заезжал к нам и привозил продукты, деньги, мануфактуру. Последнему мать было особенно рада. Наша одежда давно пришла в негодность, и мы изворачивались, как могли, чтобы только продлить ей жизнь.
– Где же доктор все это брал?
– Он служил в Реввоенсовете.
– Как же бывший врач попал в Реввоенсовет?
– Мы и сами этому удивлялись. Он ведь был из дворян. И, тем не менее, Юрий Всеволодович носил на воротнике ромбики, указывающие на высокий военный чин, и имел в личном пользовании экипаж с лошадью. Судя по всему, он занимал значительный пост.
– Какое кардинальное изменение судьбы!
– После семнадцатого года он действительно зажил совсем другой жизнью. Стал большевиком, переехал в Москву, поступил на службу. В его распоряжении имелась прекрасная квартира, в доме была прислуга, детьми занималась бонна. В общем, он жил на широкую ногу, но с нами всегда держался просто и был к нам очень добр.
– Вы бывали у него?
– Конечно, и не один раз! В каждый наш визит Юрий Всеволодович присылал за нами свою шикарную, сверкающую пролетку, а к нашему приезду специально накрывали стол. Мне, привыкшей вести полуголодное существование, царившее у них изобилие, казалось невероятным чудом. В его доме мать оттаивала душой. Он оказывал ей всяческое уважение, задаривал подарками, а если мать начинала возражать, Юрий Всеволодович брал ее руку, нежно целовал и проникновенно говорил: «Благодетельница, за то добро, что я видел от вашей семьи, мне никогда не расплатиться. Я готов для вас сделать все! А это что? Так, пустяк!» Его хорошенькая жена Кора обычно при этом округляла глаза, охала и приговаривала: «Берите, берите! Нам для вас ничего не жалко!» Выглядело это очень смешно, ведь на самом деле она совсем не знала маму.