– В прошлый раз вы так и не рассказали, что же дальше приключилось с картиной, – обратилась я к Софье Августовне, просительно заглядывая ей в глаза.
Она пожала худеньким плечиком:
– Честно говоря, я и сама толком не знаю.
«Отлично! – подумалось мне. – Только этого в придачу ко всем неприятностям мне не хватало!»
– История с картиной – очень запутанная, и спросить, что же произошло на самом деле, теперь уже, к сожалению, не у кого. А дело было так… Однажды утром к нам прибежала чрезвычайно взволнованная Кора и сказала, что в городе грядут новые обыски. Мол, есть постановление властей забрать те ценности, что еще остались на руках у затаившейся буржуазии. Мама к известию отнеслась спокойно, пожала плечами и заявила: «Пусть приходят. У нас ничего нет. Мы с Софьей нищие». Кора тогда всплеснула руками: «Как нет?» «Вот так!» «А драгоценности? Юрий говорил, что Мансдорфам принадлежала уникальная коллекция драгоценностей. Вроде бы барон незадолго до гибели приобрел несколько украшений Марии Антуанетты!» Но мама лишь сухо усмехнулась: «Все осталось в банковском сейфе и давно, думаю, реквизировано товарищами». А Кора воззрилась на нее с недоверием и спросила, неужели мы не пытались забрать их? Услышав, что нет, не пытались, она сочувственно покивала, явно жалея мою непрактичную маму, но потом, окинув нашу убогую каморку взглядом, она вдруг спросила: «А картину вы ценностью не считаете?» Мать растерянно оглянулась на висящее на стене полотно: «Думаете, его могут забрать?» Кора воскликнула: «Несомненно! Это же Веласкес!» Мама тогда без сил упала на стул. «Господи, что же делать? Ее здесь и спрятать-то негде», – простонала она. «Спрячьте ее, обязательно спрячьте, – настаивала Кора. – Иначе придут и точно унесут». «Да кто придет-то?» – раздался из соседней комнаты голос нашего хозяина. Обычно дворник вел себя очень почтительно, а тут вдруг не только позволил себе вмешаться в разговор, но еще без приглашения явился на нашу половину. Осуждающе посмотрев на Кору с высоты своего огромного роста, он пробасил: «Что вы, дамочка, глупости говорите, барыню по пустякам пугаете? Кто ж сюда прийти может?» Кора тогда вскочила на ноги и запальчиво выкрикнула прямо ему в лицо: «Чекисты придут! Ценности изымать, что прячут недобитые буржуйские!»
По бесцветным старческим губам Софьи Августовны скользнула горькая усмешка:
– Столько лет прошло, а до сих пор помню, как больно тогда меня хлестнули эти слова. По моему изменившемуся лицу Кора поняла, что сгоряча сболтнула лишнее. Стараясь загладить неловкость, она кинулась на колени перед матерью, схватила ее руки и, покрывая их поцелуями, умоляюще запричитала: «Дорогая, не обижайтесь! Я не вас с Софочкой имела в виду. Это у меня… так… по привычке вырвалось… Вы же знаете, как я к вам отношусь…» Мама осторожно высвободила руки и сказала: «Оставьте, Кора. Все это такие пустяки. Сейчас гораздо важнее решить, что делать с картиной. Да, ее нужно спрятать, но где? Знакомых у меня мало, к тому же новым людям я доверить ее не решусь, а те, кого знаю по прошлым временам, сами находятся в таком же положении, что и я». А Кора предложила отдать Веласкеса им с Юрием Всеволодовичем и заверила, что в их дом чекисты не сунутся. Наш дворник, я помню, был тогда очень против и все ворчал, что, мол, не дело это – отдавать ценную вещь в чужие руки. Кора сердилась на него, даже кричала. Говорила, что у них с доктором ближе нас с мамой никого нет. Мама молча слушала их, а потом сдернула со стены скатерть, тщательно завернула в нее картину и вручила Коре. «Не волнуйтесь, – заверила та. – Через неделю все кончится, и вы получите свое сокровище назад в целости и сохранности».
Напрасно утром я радовалась, что день выдался на редкость удачный. Ошиблась. Для того чтобы это понять, за глаза хватило бы встречи с Герасимом. А теперь еще и это. Выйдя от Софьи Августовны, я обнаружила, что стекла моей машины расколоты самым варварским способом. Люди, которые это сделали, потрудились на славу. Они так добросовестно подошли к порученному делу, что не только изуродовали мне машину, но и уведомление не забыли оставить. На сиденье среди льдистой стеклянной крошки лежал листок бумаги. «Сука, это последнее предупреждение. Не успокоишься, с тобой будет то же самое». Прочитав записку, я зло скомкала ее и швырнула на асфальт. Не глядя по сторонам, кое-как очистила сиденье от осколков, завела мотор и поехала домой. Конечно, по уму следовало бы отправиться в автосервис, но меня вдруг охватила апатия. Захотелось как можно скорее попасть в свою квартиру, закрыть за собой дверь и отгородиться от всего мира. Пропади оно все пропадом! Поиски картины, расследование убийства, чокнутые заказчики и плодящиеся как кролики подозреваемые, да еще не желающие говорить свидетели… Кстати, о свидетелях! Медсестра из стоматологии мне до сих пор не позвонила.