— Успокойтесь, Александра Ильинична. — Ткачук шагнул в сторону, прикрывая ладонями лицо. — Что мы можем поделать, если все улики против Максима?
Саманта мысленно усмехнулась. Попробовал бы в Москве учитель назвать офицера милиции скотом! Живо угодил бы в КПЗ. А тут нет, учитель важнее милиционера. Потому, что учила его, учит его детей и она тут — намного более уважаемый человек.
По закону он может посадить пожилую женщину за оскорбление, но потом ему здесь не жить.
— Ах улики?! — еще больше разозлилась Александра Ильинична. Поставила сковородку на плиту, шагнула к Ткачуку.
Саманта принялась помешивать лук, чтобы не подгорел, убавила огонь до минимума, чувствовала, что пора добавлять муку, но не знала, где она тут хранится. Между тем Александра Ильинична доходчиво объяснила милиционеру, что завтра же украдет его резиновые сапоги, которые стоят в сарае с лопатами и граблями, прихватит и лопату и убьет Горилко, потому что он и в школе был троечником и прохвостом. А посадят за это его, Ткачука! Тот совсем растерялся под напором пожилой женщины.
— Да нет, я ничего… — бормотал он, отступая к двери. — Просто хотел сказать… Ну, негоже без разрешения проникать на территорию завода. Это же нарушение? Запах тут у вас обалденный, Александра Ильинична. Вы объясните этой московской Саманте, что нужно соблюдать закон.
— Она не московская, а нашенская, запомни это. И все, ступай, Стасик, надоел ты мне! Пете скажи, я на него обижена всерьез!
Когда милиционер ушел, Саманта с восхищением сказала:
— Здорово вы его, Александра Ильинична!
— Я им еще не то устрою! Вся станица будет плевать на них, если Максима не отпустят!
Под ее руководством они быстро сварили борщ, не дожидаясь, пока настоится, наполнили две тарелки, положили по куску мяса и сели обедать. Есть захотелось.
А борщ получился очень вкусным. И мясо, парная говядина, прямо-таки таяло во рту.
Глава 24
После похорон давнего партнера по бизнесу Василий Карякин зашел в клуб винзавода, где были накрыты столы для поминок, выпил рюмку водки в память усопшего и заторопился домой, в Армавир. Дела, мол, дела…
Но перед этим дал указания Резо — остаться в Левобережной и все силы использовать для слежения за московской сучкой и ее хозяином. А силы были, и немалые. Правда, Резо не был согласен с его решением, он считал, что лучше ничего не предпринимать, лечь на дно до поры до времени, но Карякин жестко напомнил, кто тут хозяин.
Карякин не случайно торопился в Армавир, дела у него были неотложные и очень серьезные. Борис Барсуков, как он выяснил по своим каналам, был очень солидным бизнесменом в Москве, вхожим в самые высокие кабинеты. Такой и с губернатором Ткачевым запросто мог встретиться. И значит — край! Нужно что-то делать с этим Барсуковым, а главное — с его сучкой, которая наглая до ужаса. Сучку проще всего убрать, чтобы показать Барсукову: он не дома, в Москве. А там видно будет. Для того и оставил Резо с командой в Левобережной. Смотреть и ждать его указаний. А ему нужно подумать, прикинуть все варианты…
Ничего конкретного менты не могут им вменить в вину. Все железно рассчитано. Но этот Барсуков с большими бабками и его крутая сучка могут все изменить. Такие люди привыкли идти напролом. Значит — война. Силы, понятное дело, неравные, но у него преимущество своего поля. Он тут хозяин, на Кубани, один из хозяев, а не какие-то москвичи!
В Армавире Карякин поехал не домой, а в офис своей торгово-закупочной фирмы «Вперед», который находился на улице Куйбышева, до сих пор почему-то не переименованной. Район был относительно новый, пятиэтажки, снял этаж под офис. А как эту улицу переименовывать, если у нее другого имени не было? Так и осталась улица Куйбышева, какого-то совкового деятеля, кто он такой был — хрен его знает.
Но спокойно поразмыслить над ситуацией не получилось. В начале шестого в кабинет без стука вошел мужик лет сорока в куцей кожаной куртке. Судя по прикиду — лох, но глаза смотрели так уверенно, что понятно было — чин.
— Добрый вечер, Василий Авдеевич. Извините, что без стука. Иван Петрунин, старший следователь по особо важным делам городской прокуратуры.
— Чтой-то я не припомню тебя, Петрунин, — сказал Карякин.
— Две недели назад прислан из Нальчика к вам, вот мое удостоверение.