Стекла очков блеснули:
— Значит, договорились?
— Я хочу пить! У меня язык во рту не поворачивается!
Офицер кивнул головой и налил мне полный стакан воды. О, с каким наслаждением я пила! Ничего вкуснее для меня не существовало. Я вылила один стакан, другой… Какое блаженство!
Офицер раскрыл папку, уселся поудобнее и приготовился писать. Перед ним лежал чистый лист бумаги. Он выжидательно смотрел на меня. Я молчала. Пауза затягивалась.
— Итак, будем молчать, мадмуазель? — прервал, наконец, затянувшееся молчание офицер. — Не советую. Мы умеем развязывать языки. И не думайте, что только этим… — он кивнул на странную скамью, — Это детская игрушка по сравнению с тем, что вас ожидает. Вам понятно? Подумайте хорошенько. Ваша судьба в ваших руках. Вы еще молоды, и вам нужно жить.
Он порылся в папке и протянул мне фотографию:
— Взгляните, это тоже была молодая и красивая девушка.
С фотографии на меня смотрела удивительно красивая японочка. Огромные глаза, казалось, светились каким-то мягким светом, а великолепные волосы ореолом окружали ее точеную головку. Лицо у нее было европейского типа и только чуть удлиненный разрез глаз выдавал ее японское происхождение.
«Какая красавица! — подумала я. — Но… была… он сказал была… значит…»
И мне сделалось страшно. Офицер внимательно наблюдал за мной и, казалось, понимал мои мысли. Он вздохнул:
— Да, была… Она оказалась врагом Японии… И вот что с ней случилось!..
Он протянул мне другую фотографию, взглянув на которую, я почувствовала, как тошнота подступает к горлу.
Какой ужас! Страшное распухшее лицо, взлохмаченные волосы, разбитый рот, изрезанные щеки. А глаза… Нет! Я не могла на это смотреть. Мои нервы были напряжены до предела.
Офицер спокойно убрал фотографию и сказал:
— Я думаю, комментарии излишни!
«Ничего, возьми себя в руки, держись, не бойся! Они ничего тебе не сделают!» — прозвучал у меня в голове голос проводника. — Ты нужна им.
Я вспомнила крепкое пожатие его руки и слова: «Везде есть мирные люди… Мирные люди…»
Но ведь в записке тоже говорилось о мирных людях! Значит…
Офицер что-то говорил, но я была занята собственными мыслями.
«Значит, здесь, в этой тюрьме, тоже есть мирные люди… Но как их найти? Кто они?..»
Мне стало легче. К тому же у меня кинжал. До меня начали доходить слова:
— Борьба с нами невозможна. Вы понимаете, наша машина перемалывает и не такие куски, как вы…
Он говорил спокойным, монотонным голосом. Потом вынул вечное перо, что-то записал на бумаге и снова обратился ко мне:
— Итак, ваше имя?
— Вы его прекрасно знаете.
— Мадмуазель, прошу вас отвечать на вопрос, а то, что мы знаем, вас не касается. Ваше имя?
— Элли Ришар.
Я решила отвечать на все вопросы, не относящиеся к делу.
— Где вы родились?
— Во Франции, в Марселе.
— Родились во Франции, а имя у вас английское. Почему?
— Не знаю.
— Кто ваша мать? Где она?
Вопросы сыпались градом, и я едва успевала отвечать. Я сказала, что мать умерла, когда я была еще маленькой, и помнить ее не могу. Рассказала, что у меня должен быть брат. Рассказала, как погиб отец и что со мной было потом. Вопросам, казалось, не будет конца, я так устала, что едва держалась на ногах, и мне трудно было сосредоточиться.
— Я вас прошу прекратить допрос. Сейчас я уже ничего не соображаю. Дайте мне отдохнуть.
Офицер на секунду задумался и нажал кнопку звонка.
— Хорошо… Идите и хорошенько поразмыслите обо всем. Завтра мы продолжим разговор. До свидания!
Пришел солдат, и мы вышли в коридор.
Ночь я провела в маленькой, но уже сносной камере. Узкая кровать и тощий тюфяк с колючим одеялом показались мне роскошью. Лежа на боку, я спала, как убитая. Молодость брала свое. Она терпеливо переносила все невзгоды.
Проснулась я от того, что кто-то открыл дверь. Вошел тюремщик, все в том же капюшоне, поставил на столик кувшин с водой, миску, стакан молока, хлеб и тотчас же вышел. Лязгнули замки, и снова стало тихо. Плеснув себе в лицо пригоршню воды из кувшина, я съела свой жалкий завтрак и задумалась, как вести себя дальше. На что решиться, что говорить?
Так ничего и не придумав, я стала нетерпеливо поглядывать на дверь. Мне захотелось в туалет. Я вертелась по камере, стараясь об этом не думать, сжимала по временам бедра, но вскоре от нестерпимого желания у меня даже лоб вспотел.
Скрип открываемой двери показался мне музыкой.
— Мне нужно в туалет! — чуть не прокричала я тюремщику и замерла, ожидая приговора.