Уильям... мертв. Она стояла, глядя на него и вспоминая десятки других ситуаций: как он целует ее руку по совету бабки Лил, как они стоят по обе стороны колодца святого Кейна, как он выглядел на помосте для найма рабочей силы, как она навещала его в Ньюгейтской тюрьме. Но запомнит она его таким, каким он был в течение последних недель – счастливым и живущим с ней в воображаемой жизни.
Проснувшись, Лилит пришла и стала с ней рядом. Они не плакали, стояли молча.
2
Прошел год после кончины Уильяма. Девушкам исполнилось девятнадцать лет, а Наполеону – четырнадцать.
Наполеон был бы совершенно счастлив, если бы мог забыть Уильяма, но он объяснил Аманде:
– У меня это не получается. Я все время думаю, что, если бы не Уильям, я бы до сих пор был в том ужасном месте и фермер продолжал бы меня стегать; и я бы не отправлялся каждое утро со своей метлой зарабатывать деньги и искать того джентльмена. Потом вспоминаю, что его нет, и мне делается грустно.
– Ты должен помнить, Наполеон, – сказала Аманда, – что Уильям теперь не печалится.
– А я печалюсь, – ответил Наполеон, – из-за того, что он теперь не с нами.
Он преданно любил обеих девушек, и эта любовь была для него источником радости. Он как мог старался услужить Аманде; когда пирожник, укрывавшийся вместе с ним на крыльце от сильного дождя, дал ему фруктовый пирожок, он бережно отнес его домой Аманде; однажды он подобрал букетик слегка увядших фиалок, выброшенный из проезжавшей кареты какой-то дамой; он отнес фиалки Аманде, и это доставило ему огромную радость; но самой большой радостью было бы для него, если бы он мог привести домой для Лилит светловолосого джентльмена; и он был уверен, что однажды сделает это.
Давид Янг продолжал навещать их и теперь уже не скрывал, что приходит повидать Аманду. Он приносил в подарок цветы и продукты.
– Верные признаки того, что он ухаживает, – с тревогой говорила Дженни матери.
Если Аманда выйдет замуж за мистера Янга, размышляла Дженни, то Лилит выйдет замуж за Сэма Марпита, и одна из них заберет с собой Наполеона. Но казалось, что ни Лилит, ни Аманда не торопятся с замужеством.
Аманда наслаждалась обществом Давида Янга. Она с удовольствием выбиралась из лондонских улиц, не перестававших удивлять ее своими контрастами, и гуляла в загородных рощах или по аллеям увеселительных парков. Давид очень хотел показать ей другой Лондон, забавляющийся Лондон. Они были на знаменитой ярмарке в Гринвиче и ели традиционную корюшку, запивая ее ледяным шампанским, в одном из кабачков Блэкуолла. Едва ли был хоть один увеселительный парк, который бы они не посетили. Они пили чай в чайных павильонах парка Бейзуотер; отведали суп из креветок в Рошервилле; танцевали вдвоем в парке Сент-Хелинас в Ротерхайте. Конечно, это было слишком смело, но, как сказал Давид, Аманда теперь вдова, а не юная девушка, нуждающаяся в пожилом сопровождающем. В Хайбери-Барне они танцевали на огромном открытом танцевальном помосте, любуясь звездным небом, а потом отдыхали в укромной беседке, они гуляли по парку вокруг Копенхейген-хауса и сидели за одним из маленьких столиков, попивая чай и любуясь полями Хайгейта и Хемпстеда.
Давид Янг нравился Аманде; нравился за его серьезность и сочувствие к беднякам, которое она и сама испытывала к ним еще тогда, когда не понимала до конца, что значит быть бедным. Она очень старалась за время их прогулок полюбить его, как он этого хотел, но не смогла; он казался моложе ее, хотя и был старше и был несколько непоследователен в своих взглядах.
Он уверял ее, что борется за всеобщее равенство; а она была вынуждена заметить, что для этого нет оснований. О каком равенстве можно говорить, если одни получили образование, а другие – нет? Никогда общественная значимость коновода и пирожника не сравнится со значимостью таких великих государственных деятелей, как Питт или Пиль, или таких великих врачей, как Дженнер; и пока они не получат равноценное образование и не разовьют соответствующим образом свои умственные способности, чтобы быть в состоянии выдерживать сравнение, равенство невозможно.
Он брал ее исколотые руки в свои и неодобрительно разглядывал их.
– Шьете сорочки... портите руки... портите глаза... это нелепо. Поезжайте и поживите с моими родными в Суссексе.
– Вы говорили им обо мне? О том, что я убежала из дому? Что я – вдова?
– Кое-что я им сказал.
– Ах! – ответила она. – Это так на вас похоже. Так похоже на все, что вы делаете и думаете. Вы говорите лишь то, что считаете нужным людям знать... а остальное замалчиваете.
– Нет нужды говорить слишком много.
Слушая его, наблюдая за ним, искренне желая сделать ему приятное, она не могла не заметить, что Давид изменился. Казалось, что политика стала меньше его интересовать; он отошел от своих прежних друзей; он реже выступал на митингах; он расставался со своей любовью к равенству, как личинка расстается со своим коконом, освобождаясь и взрослея. Она поняла: то, что Уильям ставил превыше всего на свете, было для Давида интересной и забавной игрой, и вскоре он сделает то, что его родители, вне всякого сомнения, определят одним словом – «угомонился» – он станет состоятельным человеком, землевладельцем графства Суссекс; его единственной уступкой прежним идеалам окажется голосование за вигов, а не за тори; а прежнее время митингов и праведного гнева, энтузиазма и глубокого сострадания будет ему казаться временем болезни роста, перенесенной им в юности, чем-то таким, чему он поддался, потому что был молод и видел длшь одну сторону проблемы.
Аманда понимала это; она поняла, что это будет так, лишь только он предложил ей навестить его родителей, а ведь сделай он такое предложение Уильяму и прими тот его, это могло бы продлить жизнь Уильяма, хотя и не спасло бы его.
Возможно, это было одной из причин того, почему она не смогла его полюбить. Она к тому же была идеалисткой, стремящейся к совершенству.
Лилит сказала ей, что она дурочка.
– Чего ты ждешь? – допытывалась она. – Любви? Где ты думаешь ее найти? На углу у уличного торговца рыбой или пирожника? Ты собираешься всю жизнь шить сорочки?
– А что станет с тобой? Ты собираешься всю свою жизнь петь в ресторанчике Марпита?
Лилит отвела взгляд, пытаясь заглянуть в неизвестное будущее. Сэм начал проявлять норов; ей все еще удавалось «завлекать клиентов», но как долго будет это продолжаться? Ей уже девятнадцать, перестала быть не по годам развитым ребенком; а раннее развитие, как она полагала, было одним из ее ценнейших качеств. Сэм был не из тех, кто готов ждать вечно, и они с Фанни возобновили свои отношения, прерванные с появлением Лилит. С Фан было легко и спокойно; ей было свойственно то умение острить, которое Сэм называл «давать сдачи». Оно, конечно, не шло ни в какое сравнение с достоинствами Лилит; но даже имея превосходство, со временем можно упустить все шансы на успех.
Короче говоря, Аманда не давала Давиду Янгу определенного ответа, а Лилит раздумывала по поводу Сэма Марпита. Лилит заключила, что они обе выжидали; Аманда, которая и всегда была дурочкой, ждала чего-то такого, чего едва ли когда-нибудь дождется. Аманда, как обычно, сама не знала, чего хочет; Лилит же прекрасно знала, чего ждет.
И тут случилось непредвиденное. Наполеон, как обычно, отправился на перекресток со своей метлой. День был солнечный, что для его бизнеса было не так удачно, как бывает тогда, когда идет дождь или снег, но и в солнечный день на улице хватает мусора и конского навоза, среди которых надо расчистить проход для дам и джентльменов.
Он стоял и осматривался, думая об Уильяме, пребывающем на небесах, о том, хватает ли ему там еды. Он разное слышал о Боге; из того, что некоторые о Нем говорили, можно было заключить, что Он еще больше и свирепее, чем фермер Полгард. Только успел Наполеон пожелать Уильяму счастья на небесах, как на другой стороне улицы увидел светловолосого джентльмена, которого так сильно хотела встретить Лилит.