А позади них месили ногами грязь пешие, тряслись повозки с непосильным для лошадей грузом, то и дело увязала в грязи артиллерия господина де Мортемара, и везде был невообразимый беспорядок, все королевское войско тащилось еле-еле, останавливалось на каждом шагу… Хмурое утро, сумеречный свет, льёт дождь, разбитая дорога превращается в непролазную топь. Во вторник было ещё терпимо, а в среду дождь навёрстывал упущенное. Однако было теплее вчерашнего, даже в ранний час.
День такой, каким и подобает ему быть в среду страстной недели: небо заранее облеклось в траур и льёт слезы, а люди уже повесили букеты из веток самшита на высокие распятия, чернеющие у перекрёстков дорог.
В Пуа мушкетёры Лористона и мушкетёры Лагранжа ждут основную массу королевской гвардии, чтобы двинуться вместе.
Поднялись ещё до рассвета, а потом пришёл приказ: стоять с ружьём к ноге, ждать прибытия принцев. По дороге проехало тильбюри, лёгонький экипаж, в котором пристало только кататься по берегу озера в Булонском лесу. Леон де Рошешуар заинтересовался: что за чудак расположился в этом чёрном лакированном тильбюри с жёлтыми колёсами? Его адъютант Монпеэа узнал в седоке, закутавшем ноги зелёным в синюю клетку пледом, генерала Рикара-он ехал в Абвиль, где все ещё надеялись найти короля, и вёз его величеству письмо от графа Артуа. Тот самый Рикар, который в 1809 году был сообщником Сульта, когда последний пытался сесть на португальский престол. В Пуа он сменил лошадь, так как ехать нужно было быстро, и едва успел переговорить с обоими командирами мушкетёров-подтвердить полученные ими приказания. Он сообщил также, что одновременно с ним выехал из Гранвилье по Омальской дороге господин де Кастри, посланный принцами в Дьепп с поручением сосредоточить там все суда, какие только удастся найти. Что же это? Направление изменилось? Так или иначе, все равно придётся проторчать тут часа полтора, не меньше. Вокруг походных кухонь толпятся кавалеристы, им раздают какое-то горячее пойло, весьма отдалённо похожее на кофе. Граф де Рошешуар, экипаж которого, нагруженный его собственными вещами и багажом герцога де Ришелье, катил вслед за герцогом, в поезде принцев, сейчас с завистью смотрел на коляску Растиньяка, чёрного мушкетёра, своего приятеля и дальнего родственника. Превосходная коляска, совершенно новая, что видно даже при нынешнем путешествии, когда кучеру удаётся смыть с неё грязь. Шикарная зелёная коляска с медными украшениями, на чёрных колёсах-последний крик моды! А какая отделка внутри: все обтянуто зелёным сафьяном, словно переплёт книги, словно изящный дамский саквояж. Впрочем, и пожитки господина де Растиньяк соответствуют его роскошному экипажу. Куда приятнее было бы ехать в этой коляске, чем верхом, но ничего не поделаешь! Невозможно!
Высокие особы подают пример, надо с этим сообразоваться. И то уж хорошо, что в этом плачевном бегстве за тобой следует твоя коляска, великолепная коляска, просто прелесть!..
— Как вы думаете, — спросил Растиньяк, — мы в самом деле двинемся в Англию? Мою коляску ни за что не разрешат погрузить…
— Погодите, игра ещё не кончена… — ответил Рошешуар. — Если король поплывёт на корабле, господин Ришелье продолжит сухопутное путешествие и присоединится к своему хозяину, русскому императору, а с ним, разумеется, уедет и господин Стемпковский, наш милый Ваня. Но я, знаете ли, предпочёл бы пробраться в Голландию: голландская кухня лучше…
А Жерико, стоя под дождём, все смотрел на маленький городишко — он видел Пуа только ночью и теперь решил воспользоваться долгим ожиданием и проверить кое-что, весьма важное для него. Оставив Трика на попечение Монкора, он карабкается по крутому склону горы к церкви, и путь кажется ему сегодня гораздо короче; вот и тропинка-она проходит выше маленьких домишек с тесными двориками и ниже запущенного сада с каменными лестницами, что ведут к небольшой площади справа от церкви. С площади Жерико сворачивает на дорожку, совсем такую, какая привиделась ему во сне,
— теперь уж он не очень хорошо помнит, что тогда происходило. Он пытается разобраться в своих сновидениях. Где же место приснившегося ему ночного сборища? Так хочется найти его следы, если они сохранились. И с каждым шагом картина вспоминается все яснее. Вот ворота кладбища. Теодор отворяет калитку, оглядывает могилы; между ними-это чувствовалось по запаху и в ночном лесу-уже цветут подснежники с бледно-зелёными ребристыми листьями, похожими на салат. Теодор наклоняется, рвёт цветы-они именно такие, как рисовало ему воображение: бледно-сиреневые с жёлтой сердцевинкой. Смяв подснежники в руке, он пробирается вдоль крепостной стены, словно прячется от кого-то, кто подстерегает его за стеной, и, обогнув полукруглый выступ бастиона, уже издали видит брешь в обвалившейся стене. Он взбирается туда, из-под ног катятся камешки, и вот он в лесной чаще, вот тропинка, змеящаяся в перепутанных зарослях терновника; земля устлана плющом. Так, значит, это было не во сне! Вот оно, памятное место: дорожки изгибаются, заворачивают и сходятся вверху под большими кривыми соснами. А по склону кругом кустарники с набухшими серыми и желтоватыми почками, с обрывками сухих листьев. Вот молодое деревце с первыми листочками-они расположены букетиками вокруг тонких веточек. А это что такое? Листьев нет, зато висят длинные серёжки-должно быть, семена… Тропинка поворачивает вниз, но к чему теперь пробираться окольными путями? Можно выйти по прямой к той поляне, где скрещиваются дорожки.