— Нынче ночью мы покидаем Париж и никогда сюда не вернёмся. Король уже мчится по дорогам Франции. Сейчас он ещё не достиг Сен-Дени. Повсюду измена. Армия жаждет диктатуры.
Неблагодарный народ приветствует корсиканского бандита, забыв о мире, принесённом Бурбонами, о всех благодеяниях, которыми они осыпали народ в течение года… Поручаю вам мою Виржини и моё дитя. Не забывайте, что в жилах его течёт кровь Генриха IV.
Увы, увы, бедное моё сердечко, нам не суждено никогда больше свидеться.
Среди всеобщего оцепенения раздался вдруг голос МариЛуизы Орейль, которая спросила, вернее, просто сказала, не обращаясь ни к кому и не ожидая ответа:
— А как же полторы тысячи франков в месяц?
Госпожа Персюи вдруг громко зарыдала, очевидно решив, что в данных обстоятельствах можно только рыдать. Мадемуазель Госселен и мадемуазель Подевен бросились к Виржини. Господин Орейль выпрямился во весь свой богатырский рост и окончательно заслонил притаившегося за его спиной иезуита; первый Александр стал машинально тасовать карты, второй Александр вдруг принялся ковырять в зубах ногтем большого пальца; один лишь господин Тушар не встал из-за стола и сидел не шевелясь, прикрыв ладонями кучку выигранных ассигнаций; да ещё застыл в неподвижности друг мадемуазель Госселен-младшей: он мучительно искал нужные слова и нашёл их только к следующему утру.
Виржини судорожно всхлипывала. А бабушка Бургиньон, по обыкновению ничего не поняв, осведомилась во всеуслышание:
— О чем это говорит его высочество? На охоту собрался, да?
В салоне царило такое смятение, что никто даже не заметил обходного манёвра иезуита, который, воспользовавшись тем, что госпожа Персюи и обе барышни-Подевен и Госселенбросились к молодой матери, благополучно выбрался через незатворенные двери в прихожую. Там он подошёл к Пикару и шепнул ему на ухо несколько слов. Слуга сначала отрицательно покачал головой, видимо отказываясь, но иезуит не отставал; он шептал что-то с самым ласковым видом, придерживая для верности лакея за бицепсы; наконец он извлёк из кармана увесистый кошелёк, что сломило наконец упорство его собеседника.
— За такие дела, преподобный отец, и с места слететь недолго!.. Разве что вы удовольствуетесь кабриолетиком да одной лошадкой.
Он, может быть, и удовольствовался бы. но надо ведь нестись во весь опор, чтобы настичь его королевское величество ещё в Сен-Дени. Кто бы мог ждать подобного вероломства от этого толстяка короля, прикидывающегося таким добрячком? Скрыл псе, и от кого же-от отца Элизе! Бросить его, когда корсиканец стоит у ворот Парижа! Стало быть, Людовик решил избавиться от его услуг? И это после всего, что сделал для него отец Элизе!
Целые годы самоотречения, неустанных забот. Не говоря уже о деньгах, которые так ему до сих пор и не вернули! Да и нынче вечером, если он сидит здесь, на улице Валуа-дю-Руль, то разве не затем, чтобы услужить королю? Иначе стал бы он смотреть, как этот цирюльник режется в бульот с какими-то лавочниками, и поддерживать разговор со старой бабкой, глухой, как тетерев, и с дурёхой Мари-Луизой! И все затем, чтобы подать небольшой рапорт в Павильон Флоры насчёт утех нашего возлюбленного племянника… Согласитесь, тут требуется немалая доза преданности, а получаешь за все про все из казны десять тысяч франков и комнату во дворце, тогда как этот осел, Беррийский, даёт своей танцовщице восемнадцать тысяч; правда, иезуиту положена ещё карета и пара лошадей, но на что они ему, он ими и не пользовался никогда, вот только сегодня они действительно понадобились ему до зарезу!
V
СЕН-ДЕНИ
Нынче вечером господин Бенуа, мэр города Сен-Дени, улёгся спать пораньше, и не удивительно, что, когда его разбудили незадолго до полуночи, он разразился самой что ни на есть отборной бранью. Тем паче что разбудили его по распоряжению командира Национальной гвардии господина Дезобри, которого мэр терпеть не мог, хотя их связывали общие деловые интересы.
Господин Дезобри был мэром города до 1811 года, и это он в прошлом году заупрямился и решил защищать «нашу крепость», как он выражался, против союзных армий. По его вине чуть не перебили всех жителей Сен-Дени. А теперь Дезобри, совместно с Бенуа владевший мельницами, весьма доходными с тех пор, как с их общего согласия там была установлена новая паровая машина английского образца, явно злорадствовал и даже велел сообщить своему преемнику-роялисту, что скоро через Сен-Дени проследует его королевское величество. Эту новость уже успели принести гарнизону Сен-Дени квартирьеры маршала Макдональда, направлившиеся на север подготовить квартиры для постоя войск, а полковник егерей рассказал об этом лично командиру Национальной гвардии.
По-видимому, господин мэр был единственным человеком в городе, мирно улёгшимся в постель. Бредя под дождём по направлению к казармам-почтовая станция помещалась рядом, — господин Бенуа только дивился такому непостижимому столпотворению. Кареты, кареты, кареты… Кофейни забиты посетителями, орущими во все горло, на улицах стоят кучками и о чем-то горячо спорят пешеходы, и повсюду немыслимое количество военных: что сей сон означает? Неужели их ещё не развели по квартирам? Парижскую улицу и улицу Компуаз всю сплошь запрудили экипажи всех видов и назначений, со всех сторон прибывали все новые и новые, словно бежали не только парижане, но даже сама Нормандия двинулась на Сен-Дени.
Уличные фонари лили тусклый свет на этот хаос людей, лошадей и колёс. А тут ещё косой дождь, сырой и холодный, глухое беспокойство во мраке, обыватели, разбуженные непривычным грохотом, прильнувшие к щелям в ставнях… Стало быть, верно, что его королевское величество удрал из своей столицы?
Проходя по плацу перед казармой, где имелся небольшой артезианский колодец, у которого поили почтовых лошадей, и маленький фонтанчик, куда ходили за водой хозяйки, мэр с неудовольствием заметил за решёткой солдат и офицеров, стоявших вперемежку. Значит, воинской дисциплины больше не существует или как это понять? Оказывается, здесь были войска, входившие в Сен-Дени по Бовэзской дороге, — пехотинцы, забрызганные грязью и измученные после долгого перехода, между тем как первые отряды королевского конвоя, въехавшие по Парижской улице на взмыленных конях, маячили у входа в казарму; кое-кто из всадников уже спешился и теперь разминал затёкшие ноги.