Его высочество герцог Беррийский, который был непосредственным начальником герцога Тарентского (точно так же, как его отец, граф Артуа, — начальником герцога Рагузского)— другими словами, был номинальным командующим армией, имея под своим началом Макдональда, окончательно впал в мрачность, когда увидел, что Макдональд адресуется к его отцу. ^который, через Мармона, командовал только королевской гвардией. Но что герцог мог поделать? В отсутствие короля монархию представляет его брат-граф Артуа. И потом-армия, где она, эта армия? При этой мысли он почувствовал, что на глаза навёртываются крупные слезы-наследие прабабки Анны Австрийской.
Проснулся Мармон на пышной постели в огромной тёмной комнате, все стены которой были затянуты тканой материей, перекупленной по дешёвке у некоего господина де Буасервуаз, после того как в VII году Люсьен Бонапарт отказал префекту города Бовэ в разрешении меблировать своё жилище бесплатно за счёт мануфактуры. Слегка тронутые молью гобелены изображали все в том же порядке сцены из «Благородной пасторали» Буше (правда, вместо шести сцен налицо было только четыре), предыдущий префект, граф де Бельдербуш, видимо широкая натура, добавил к обстановке ещё софу, затканную по бело-лазоревому полю букетиками цветов, шесть разномастных кресел, а над кроватью и на окнах по его распоряжению повесили узорчатые занавеси. Ложась спать, Мармон разделся второпях, и его одежда в беспорядке валялась на полу. Спал он, должно быть, не' особенно долго, если судить по дневному свету, пробившемуся полосами сквозь щель раздвинутых им тяжёлых занавесей. Слава богу, можно переменить бельё: пока он спал, в комнату внесли его чемодан. Чемодан испанской кожи, утыканный гвоздиками с крупными шляпками, немало повидавший на своём веку чемодан.
Мармон рассеянно оглядел «Фонтан любви» и «Ловлю птиц на приманку» и решил про себя, что все это безнадёжно вышло из моды. У изголовья кровати болтался длинный шнурок сонетки.
Вошедший слуга принёс тёплой воды, и маршал принялся за утренний туалет. Критическим оком он осмотрел в зеркале своё отражение, и особенно придирчиво плечи и ляжки. «Ох, начинаю жиреть. И что это за противные чёрные пятнышки вот здесь, слева, на ноздре?» Даже после сна он чувствовал усталость.
Усталость эта шла не так от нынешней ночи, хотя ему удалось поспать всего три-четыре часа, как от всех предшествовавших этой ночи дней, проведённых в Париже, от утомительной нерешительности короля, от вечных полумер, от вестей, поступавших с Юга. Ему достаточно быстро стало известно содержание деклараций, выпущенных Бонапартом по высадке в Канне. Обвинения, предъявленные ему, Мармону, императором… О них он думал не переставая.
Некоторое успокоение в его душу внесла процедура бритья, с которой ловко справился присланный префектом цирюльник.
Герцог Рагузский провёл ладонью по свежевыбритым щекам, рассеянно прислушиваясь к болтовне цирюльника, восторгавшегося физическими совершенствами своего клиента. До того ли ему было! Эта кампания, если только можно назвать кампанией беспорядочное бегство… разве похожа она на то, что происходило в Испании, где лучшим рассеянием воину служила любовь…
Для него Бовэ был не гарнизонным городом, но местом временного постоя: не сегодня завтра враги будут здесь. А французы… для него французы похуже, чем испанские партизаны на Пиренейском полуострове. Если он попадёт в руки своих, его постигнет судьба герцога Энгиенского. Не это ли имела в виду его жена-а не только случайности войны, — когда после стольких лет разлуки попросила его увидеться с ней в эту субботу? Как и всегда, горечь примешивалась к его мыслям о герцогине Рагузской… о мадемуазель Перрего, как про себя он называл Гортензию с тех пор, как она после событий 1814 года заявила, что не ^желает носить его имя. Фактически они не были мужем и женой уже с 1810 года, и Гортензии не хватило даже простой благопристойности не афишировать свои любовные похождения, пока супруг её воевал по всей Европе. Однако выглядело все так, будто это она осудила его, когда он предал Наполеона, хотя герцог сам, вернувшись из Иллирии, прогнал её из своего особняка на улице Паради. Впрочем, поскольку она изъявила желание с ним увидеться… он согласился и поехал в особняк на улице Черутти…
Пожалуй, ничто не могло лучше прояснить весьма неясную ситуацию, царившую при дворе, чем этот шаг со стороны мадемуазель Перрего. Она предложила мужу сделать перед отъездом полное завещание в её пользу. При существующих между ними отношениях это было уже не просто наглостью, но-как бы выразиться точнее? — твёрдой уверенностью в грядущей его судьбе. Конечно, он мог отказать, расхохотаться ей в лицо. Но его вдруг словно коснулся аромат первых дней их брака, словно прозвучала незавершённая музыкальная фраза мелодии, которая преследует вас денно и нощно, хотя знаком вам из неё один лишь отрывок. В конце концов, если ему суждено умереть, разве не должна остаться после него герцогиня Рагузская? Он не разошёлся с ней в ту пору, когда Наполеон ввёл разводы и когда разводы были в моде. Умрёт ли он, останется ли в живых-все равно она его жена,"поскольку сейчас разводы отменены. Ему почудилось даже, что великодушный жест будет как бы^ возмездием в отношении и этой женщины, и императора, и всей жизни.
К тому же всем своим благосостоянием, своим именем, недвижимым имуществом и капиталами он оплачивал сведения первейшей важности: предложение мадемуазель Перрего доказывало, что её брат и компаньон брата, банкир Лаффит, были твёрдо убеждены в том, что события примут благоприятный для Бонапарта оборот. А кто мог быть осведомлён лучше, нежели они? Господа Лаффит и Перрего, от отца к сыну, ставили всегда только на верную карту.