Хорошо бы здесь перекусить, но походные кухни ушли вперёд вместе с обозом. Дождь перестал. На улицу высыпали ребятишки, сбежались, увидев солдат, со всех сторон. На вид им от силы по семи лет, а может быть, просто плохо растут. Самым старшим не больше четырнадцати. Дети подталкивали друг друга локтями.
Разглядывали лошадей, кавалеристов. И мальчики и девочки были одеты в какое-то тряпьё, десятки раз штопанное, большинство в бесцветных дерюгах. О чем-то шептались между собой. Должно быть, им сказали, что эти солдаты ловят короля Франции.
Появился священник, построил их в ряды и повёл куда-то. В сгущающемся вечернем сумраке заплясала в аллеях парка длинная цепочка огней. Порывом ветра её бросало то вправо, то влево, и по стволам вековых дубов заскользили красные пятна. В жилом доме потухли огни.
Сен-Жюст-ан-Шоссе, говорите? Но, черт возьми, ведь уже ночь на дворе, а сколько отсюда до Сен-Жюста, небось не меньше десяти лье? Ну и что же? Будем там в начале одиннадцатого, зато поедим… Поговорите-ка с людьми, что они на сей счёт думают.
Что думают на сей счёт кавалеристы 2-й роты 3-го эскадронаэто, по-моему, яснее ясного, сказал бы словечко, да не хочется.
По коням! По коням! После привала вроде как бы забыли, что сделали за день четырнадцать, если не все пятнадцать лье.
Клермон, Фитц-Джемс… Кажется, поведи их на край света, и они дойдут, даже под этим нудным мелким дождём, падающим теперь на меловую почву, которая пошла сразу же за Клермоном. И поручик Робер Дьёдонне гордится ими. Он горд тем, что командует этими людьми, и тем, что он из их числа. Нет такой силы в мире, которая заставила бы его признаться в том, что он устал. Ему хорошо знакомо это чувство, чувство боевого братства, когда отстать от своих в то время, как свои идут вперёд, — значит не только покрыть себя позором, но ощутить себя почти изменником. Люди часто говорят о героизме, рассказывают о героях десятки историй. Но здесь-совсем другое.
Здесь ты не один, здесь никто не желает отставать. Здесь все вместе, заодно, и ты не щадишь себя, ты одержим желанием сделать чуть-чуть, хоть чуть-чуть, хоть совсем чуть-чуть больше того, что разумно и что можно сделать. И когда говоришь себе: нет уж, увольте, ни одного лье дальше, и, когда это лье осталось позади, а твои товарищи все идут вперёд, точно так же думаешь о следующем лье… и о следующем… И так же в бою, и так же в смерти.
Он отлично знал, что солдаты любят его, своего командира, [фежде всего за то, что по своему физическому облику он ничем не отличается от них-их же корня, с прямыми рыжими патлами, которые он зачёсывает на лоб: усы с закрученными кончиками более светлого, чем волосы, оттенка, жёсткие даже с виду, свисают на нижнюю губу, кожа красная, выдубленная вольным ветром. И телосложением он-исконный нормандец, привычный к лошадям, не то наездник, не то погонщик волов… Он не хочет упасть в их глазах, что неминуемо произошло бы, будь он вроде тех слабосильных игрушечных офицериков, которых присылают к нам из генерального штаба. Вместе с этими солдатами, во всяком случае со многими из них, он побывал в Германии и в России… и теперь благодаря исчезновению подлеца Буэкси де Гишан стал их начальником… Кстати, при существующей в кавалерии системе большинство солдат почти не знает своих офицеров. Происходит это из-за несоответствия между количеством офицеров и количеством взводов. Многими взводами командуют унтер-офицеры, а офицеров просто распределяют по эскадронам, не глядя, каково их место в части. На марше, в колонном построении, едешь не со своим эскадроном, не со своим взводом, а где попало, сообразно с той или иной диспозицией, установленной штабом. А на следующем этапе, возможно, придётся командовать опять-таки новыми людьми. Таким образом и солдаты вас не знают, и вы их не знаете… Роберу Дьёдонне уже давно такая система казалась порочной, следовало бы от неё отказаться раз и навсегда. Он даже разработал свою собственную систему, любил поговорить о ней, не смущаясь тем, что полковые товарищи-поручики и капитаны-высмеивали эту его страсть. По правде говоря, поскольку Робер первым из поручиков вступил в полк и поскольку многие солдаты перешли сюда из эскорта, где и он служил до образования 1-го егерского, почти все люди знали его. И сейчас-в ночном мраке он чувствовал это-было просто одним кавалеристом больше, и куда бы он, Робер, ни кинул взгляд, он по отдельным чёрточкам: по манере подымать плечи, по посадке-узнавал давно знакомые силуэты, с которыми сливался его собственный силуэт на фоне ровной дороги, убегающей среди чёрных деревьев и изредка попадавшихся селений. Дюфур, Леже, Лангле, Пенвэн, Боттю, Ламбер и, конечно, Арнавон, Шмальц, Ростам, Делаэ… Что же было общего между солдатами и офицерами, что давало Роберу чувство своей неотъемлемой принадлежности к эгой колонне на марше, как неотъемлема морская волна от моря? Странно, до сих пор он не задавался такими вопросами. Никогда для него это не было проблемой в отличие от Сен-Шамана, Буэкси де Гишан, Мейронне, от Фонтеню… Так получилось само собой. Вытекало естественно из всей его предыдущей жизни. Пошло это ещё с деревни, где он бегал мальчишкой в iy пору, когда родители ещё не перебрались в Руан.
А в Руане, ча школьном дворе, он играл с с-ьшком Жерико и другими сверстниками. И на лугах, тянущихся вдоль Ссны, где они, юнцы, объезжали среди высоких трав лошадок, таких же молодых, как они сами… Пошло это и от рассказов дяди, потерявшего во Фландрии ногу и не раз вспоминавшего об измене Дюмурье, о вмешательстве комиссаров в дела Великой Армии, об этом Левассере. личном дядином знакомом. От того времени, когда отец Робера был арестован в связи с Жерминальским восстанием и выслан в Кайенну… и вплоть до того дня, когда Робер, рекрут призыва 1808 года, не дожидаясь своей очереди, вступил в армию… столько событий и столько мыслей выковали в нем эту силу плоти и духа, закалили его, и он стал настоящим человеком, теперешним Дьёдонне. превратили в бойца, в кавалериста… такого же, как Арнавон, Ростан, Шмальц, и в то же время отличного от них и в чем-то неуловимом более близкого к тем другим: к Лангле, Боттю, Лежэ, Пенвэну, — к тем, что носят длинные волосы и заплетают их на затылке в косичку-такая уж у них мода. А некоторые даже до сих пор пудрят волосы, например Грондар или Марьон… А что сейчас поделывает Жерико? Он вспомнил вдруг о Жерико, об этом чёртовом Теодоре, с которым они снова встретились в Париже-тот писал в IS 12 году его портрет… если только можно говорить в данном случае о портрете. Ведь Жерико написал с него. с Робера, только одну физиономию, усы, а потом взял да и пририсовал к голове Дьёдонне торс и ляжки не то барона, не то виконта д'0биньи.