Джузеппа немножко присюсюкивала, успех ее отчасти объяснялся округлостью шеи, ставшей еще более пухлой от чуть заметного, еле начинавшего расти зоба, что так волнует многих мужчин, а художникам нравится именно из-за мягкости линий. Несмотря на возраст — Джузеппе минуло уже пятьдесят четыре года, — на лице ее не было морщин. Возможно, объяснялось это неестественной неподвижностью черт — единственный след маленькой катастрофы, перенесенной в прошлом году, не считая некоторой скованности движений левой руки. Врач утверждал, что она слишком сильно шнуруется и отсюда все беды — как вам это нравится!
Сняв свои длинные, насквозь промокшие перчатки, госпожа Висконти поднесла их к огню. Если бы она повиновалась лишь голосу собственного чувства, ни за что она не покинула бы Парижа. Но князь Ваграмский… Джузеппа никогда не называла Бертье иначе чем князь Ваграмский, разве что в интимной обстановке, когда она говорила ему просто Сандро… Итак, князь Ваграмский (поскольку, после того как он лишился княжества Невшательского, неудобно было именовать Бертье «светлейшим»), так вот, князь Ваграмский вихрем ворвался к себе на улицу Нев-де-Капюсин — было уже около десяти вечера — и не успел сразу заглянуть к ней, в ее дом на бульваре, хотя это буквально в двух шагах, ведь требовалось еще привести в порядок бумаги, уладить кое-какие личные дела. Надо сказать, он еще во вторник отправил в Бамберг Марию-Елизавету с детьми: госпожа Висконти всегда говорила «Мария-Елизавета» и ни разу в жизни не назвала ее ни княгиней Ваграмской, ни принцессой Баварской… о, вовсе не из ревности, боже сохрани!.. просто она не прочь была подчеркнуть свою близость и дружбу с племянницей баварского короля и молодой супругой своего старого любовника. Люди болтали по этому поводу невесть что, равно как и по поводу того, что жила она на бульваре Капуцинок, в особняке, непосредственно примыкавшем к дворцу маршала, и маршал пробирался к ней через маленькую калиточку в глубине сада. Ну и пусть себе болтают! Самому Наполеону не удалось разлучить их, хотя он женил пятидесятичетырехлетнего князя на девице тридцатью годами моложе его. Итак, Мария-Елизавета с детьми и гувернанткой отбыла во вторник и, если все обошлось благополучно, должно быть, уже добралась до места назначения. Надеюсь, вы понимаете, что он не мог оставить в Париже, как раз в тот момент, когда формировался Мелэнский лагерь, жену, которая тогда не то уже родила, не то должна была родить третьего ребенка. Прелестнейшая девочка! Ее, как и маму, зовут Елизаветой. Мальчику пять лет, старшей дочке — три. Так что все это более чем понятно. Детям будет гораздо лучше с дедушкой и бабушкой.
— Нам выпало пять свободных вечеров, целых пять вечеров вдвоем, как когда-то. Вы знаете, мы с Елизаветой очень-очень дружны. Конечно, втроем вполне можно играть в вист, и все же… А тут пять долгих вечеров, за окном непогода, ветер свистит в ветвях, и мы, как старая супружеская пара, сидим рядом, спокойно, тихо. Я почти забыла свое горе.
Макдональд почтительно наклонил голову, как бы говоря: «Знаю, знаю…» Немногим более года назад Джузеппа потеряла своего сына Луи, барона Сопранси, умершего от ран, полученных под Лейпцигом. Возможно, это было более важной причиной ее болезни, нежели тугая шнуровка… но доктора не верят, что моральные страдания могут влиять на сердце.
— Если бы вы только знали, — говорила госпожа Висконти, — если бы вы только знали, какой год я прожила в своей квартире на бульваре Капуцинок… Ведь у меня прямо над головой помещалась холостяцкая квартирка Луи, вы, надеюсь, понимаете… Если бы вы только знали, какой это был мальчик. Да, да, вам он был известен как офицер безупречного поведения… И находятся же злые люди, которые смеют утверждать, будто его продвигал по службе князь Ваграмский, будто благодаря ему Луи получил генеральский чин!