— Ну-кася! — схватил косу, стоявшую у сарая, полосонул по сетке, да ещё, ещё!
Тотчас в прореху хлынул живой, кричащий, свистящий поток. Прибежали слуги.
— Снять сети! — приказал Иван Глебович.
Скворцы рыскали по небу. Одни мчались прочь, может, в Большое Мурашкино летели. Другие садились на соседние деревья, на крыши конюшен, теремов, на кресты церквей. И на всю-то округу стоял всполошный крик: «Здравствуй, Борис Иваныч! Дай зёрен, Борис Иваныч! Пой, скворушка! Пой, скворушка!»
Прибежала Федосья Прокопьевна, за нею Евдокия, домочадицы.
— Божье дело совершил твой сын, — сказал Аввакум боярыне.
— Слава Богу, — перекрестилась Федосья Прокопьевна. — Борис Иваныч не обидится... Я всё не знала, что делать со скворушками. А вон как всё просто... Петрович, к тебе сын пришёл, Иван. Фёдор Михайлович Ртищев зовёт тебя о святом правиле говорить.
— Ну так молитесь за меня, Прокопьевны! Фёдор Михайлович ласковый, а сердце ёкает, будто в осиное гнездо позвали.
24
Не многие из окольничих побегут на крыльцо встречать протопопа, а Ртищев опять-таки не погнушался. В комнатах Аввакума ждали архиепископ рязанский Иларион, царёв духовник протопоп Лукьян Кириллович.
Поклонились друг другу, помолились на иконы. Лукьян Кириллович начал первым прю:
— Досаждаешь ты, батька, великому государю. Он тебя, свет наш незакатный, любит, жалеет, а ему на тебя донос за доносом, один другого поганее. Мятеж Аввакум поднимает, учит восставать на церковные власти, просфиры выкинул, теперь вот служебники в Садовниках пожёг.
— Я не жёг.
— Ты не жёг, да слово твоё — огонь.
Лукьян Кириллович человек был красивый. Русая пушистая борода, большой лоб. Такой лоб хитрых мыслей про запас не держит. Глаза карие, строгие, но с лаской.
— Ты, Лукьян, русак, и я русак. Чего нам врать да пустомелить? Никон шесть лет пробыл в пастырях — и шесть разных книг по церквам разослал. В какой из шести благочестие и правда?
— Святейший Никон приказал править книги по писаниям Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста, Иоанна Дамаскина, по заветам московских митрополитов Петра, Алексия, Ионы, Филиппа{25}, — вставил твёрдое словечко Иларион.
— Никон — сатана! — Аввакум плюнул на три стороны. — Все старопечатные книги ваш святейший объявил порчеными, всех святых угодников русских в еретики произвёл. Где он, Никонище, книги-то покупал нас, дураков, на ум наставлять? В Венеции! Вот уж место! Мерзопакостнее не скоро сыщешь. Папежеский блуд в тех ваших книгах, и больше ничего.
— Ты не ругайся, — приструнил протопопа Ртищев. — Давай рядком говорить.
— Давай, господин! Давай рядком. Живописцев, русским не доверяя, Никон выписал из Греции. Посохи у него — греческие, в глаза чтоб лезли. Клобук — греческий. Большой любитель бабам нравиться. Вся Никонова мудрость заёмная, святость чужая... У него если и есть что русского, так руки, коими он душил и гнал православное священство от края до края. Вон как кидал! Я в Дауры отлетел, Неронов — в Кандалакшу, а епископ Павел Коломенский — аж на небо. В срубе спалил честного мужа.
— Никон государю ныне не указ, — сказал Лукьян. — Но доброго и учёного от святейшего немало перенято. Доброе хаять грех.
— Кого, чему Никон научил? Чему?! — Слова так и заклокотали в устах батьки Аввакума. — За всю свою жизнь — в архимандритах, митрополитах, в святейших патриархах — Никон ни единой школы не устроил. Ни единого гроша не истратил на учение юных. Ему саккосы было любо покупать, на жемчуга денежек не жалел, на цветное каменье.
— А монастыри его за так, что ли, построены? — закричал в сердцах Иларион, — Я Никону не друг. Но Крестный монастырь в Кеми — его рук дело, Иверский на Валдае — его, а Воскресенский на Истре? Что ни год, то краше.
— На Истре?! Это у тебя на Истре, у него на Иордане... Подождите, Никон вам ещё и рай построит, и Царствие Небесное. Погляжу потом на вас...
Не договорил, но так сказал, что Лукьяну почудились огненные отсветы на лице протопопа.
— Строить — не рушить, — сказал примиряюще Фёдор Михайлович.
— Да вот и он строит! — Аввакум ткнул пальцем в Илариона. — Видел я вчера одну икону. Симеон Ушаков писал...
— Макария Унжинского, что ли{26}?
— Макария... Желтоводского.
— Унжинского и Желтоводского. Придирчив ты к словам, Аввакумушка. Иначе мы с тобой в прежние годы беседовали, в келье моей, в обители Макария.
— Ты другое скажи! Для чего икону заказывал изографу Ушакову, ради святости Макария или ради твоей похвальбы перед великим государем? Макарий на иконе не велик, зато велика каменная ограда, велик собор Троицы, не законченный, без куполов, да ведь кто строил? Преподобный Макарий, предстоятель на небесах царствующего рода?.. Ты строил, себя перед царём выхвалил.