— Иларион, ничего не скажешь, распорядительный, расторопный.
— Косточки у него мягкие! Не косточки, а хрящики. Змей змеем. Колокола не отзвонили по восшествию Никона — Иларион уж на пороге, поклоны смиренные отвешивает.
— Не сразу он в силу вошёл, — не согласился Кузьма. — Иконой Макария Желтоводского царю угодил да каменными храмами. При нём ведь монастырь из деревянного стал каменным. Колокольню с часами поставил.
— Часы и на деревянной были.
— А колокола? При Иларионе «Полиелейный» отлили. Во сто восемь пудов! «Славословный». В «Славословном» семьдесят три пуда.
— Не слышал о колоколах.
— Да тебя в те поры как раз в Сибирь повезли...
— Говорят, Иларион из игумнов в архиепископы за год скакнул?
— За год. Никон перевёл его в Нижний, в Печерский монастырь. Посвятил в архимандриты. Полгода не минуло — вернул в Макарьев, а через три недели кликнул в Москву и сам рукоположил в архиепископа рязанского и муромского.
— Господи! Да что мы об Иларионе-то? Кузьма, родной! Помнишь, как твоими штанами налима на Кудьме поймали?
— Как не помнить? — засмеялся Кузьма. — И твой гриб помню. Стоим с Евфимкою на крыльце, царство ему небесное, а тут ты идёшь: вместо головы гриб. Евфимка-то заголосил от страха.
Аввакум рассмеялся, да так, что на стол грудью лёг.
— Грехи! Грехи! — кричал сквозь смех, утирая слёзы. — Гриб-то был — во! Дождевик! Табак волчий. Невиданной величины! Тащить тяжело, бросить жалко: показать чудо хочется. Сделал я в нём дыру да и надел на голову.
Хохотали всем семейством.
— Вакушка! А ведь ты смешлив был! Ты засмеешься — весь дом в хохот, — вспомнил Кузьма.
Аввакум вдруг взгрустнул.
— Был смешлив, стал гневлив. Меру бы знать. Нет во мне меры. В батюшку. Помолимся, Кузьма, о родителях наших. Пошли, брат, в боковушку.
— Меня возьми, батька! — зазвенел цепями Филипп-бешеный.
Кузьма, потевший от близости сего домочадца, побледнел, Аввакум улыбнулся, перекрестил Филиппа, снял цепь с крюка, повёл бешеного с собой.
— Филипп молодец! Исусову молитву выучил. По три тыщи в день читывает, с поклонами.
Помолились, да недолго. Пришли за Аввакумом, позвали на Печатный двор, к сказке. Расцеловался с братом, с племянником, поспешил на долгожданный зов.
Сказкой в те времена называлось царское государственное слово, назначение на службу.
Сказку Аввакуму говорил Симеон Полоцкий, новоиспечённый начальник царской Верхней типографии. С ним были Епифаний Славиницкий да Арсен Грек. Епифаний, бывший киевлянин, жил в Чудовом монастыре, нёс послушание справщика монастырской типографии. Арсен Грек, высоко залетавший при Никоне, извернулся и был теперь правой рукой Паисия Лигарида.
Все трое перед Аввакумом выказали приятствие и приветливость. На столе лежала новоизданная, правленная Псалтирь.
Поглядел протопоп на государевых умников. Высоколобы, узколицы, тонкогубы. У Арсена Грека глаза чёрные, у Епифания и у Симеона — серые, и блестят, и живут, но холодно, что от чёрных, что от серых.
«Чужие люди!» — погоревал о России Аввакум.
В жар его кинуло: снова один перед тремя.
Симеон Полоцкий положил белую руку свою на Псалтирь. И, ничего не говоря, поглядел на протопопа умнёхонько.
— Экие вы люди! — тряхнул головой Аввакум. Придвинул к себе книгу, открыл наугад, повёл перстом сверху вниз, прочитал: — «Помощник во благовремениих в скорбех». — Поднял глаза на учёных мужей. — Читывал, господа, ваши усердные труды. Сие, господа, — порча Господнего слова. В старых добрых книгах сей псалом переведён просто да ясно: «помощник во благо время в печалях». «Во благовременнии!» Языку ломанье, вихлянье мысли.
Повернул несколько страниц.
— «Да будет, яко трава на здех»... Откуда взялось «здех»? Кто умник? «Здех» — по-русски «здесь*. О другом Давид говорил: «Да будет, яко трава на зданиях». На кровлях, значит!
Ещё перевернул несколько страниц.
— «Держава Господь боящихся Его». Было лучше — «боящимся Его». Покалечен смысл.
Прочитал глазами. Ткнул пальцем в строку:
— Смотрите сами, что натворили. «Явится Бог богов! Кощунство, господа! До того вы расстарались, что позабыли: Бог един. В старой, в православной Псалтири писано: «Явится Бог богом в Сионе».
Брезгливо оттолкнул от себя книгу.
Симеон, Арсен и Епифаний молчали.
Аввакум встал, пошёл из палаты прочь. Ни слова вдогонку.