Книгу я не видел и сейчас не вспомню ее названия, но слышал, что это очень смелая теория. Он утверждал, что во многих случаях возможно, и с большой точностью, предсказать смерть вполне здорового человека за несколько месяцев. Самый длительный срок был, кажется, восемнадцать месяцев. Среди местных ходили слухи о том, что он развивал свои способности к предсказанию, или, можно сказать, диагностике. Говорили также, что каждый раз, когда он предупреждал друзей наблюдаемого, тот внезапно умирал в предсказанное время безо всяких к тому предпосылок. Но все это, впрочем, не имеет отношения к тому, что я собираюсь рассказать. Однако мне показалось, что эта подробность позабавит собравшихся здесь докторов.
Дом был обставлен точно так же, как в то время, когда здесь жил доктор, и мог бы показаться уютным разве что студенту или отшельнику. Мне кажется, он повлиял и на мой характер, а может, даже передал мне частичку характера предыдущего жильца, потому что я все время чувствовал меланхолию, которая мне не присуща и вряд ли была вызвана одиночеством.
Слуги в доме не спали, но я всегда, как вы знаете, любил оставаться один и читать, хотя и не имел склонности к учебе. Какова бы ни была причина, следствием стали депрессия и ощущение неизбежного зла. Особенно это усиливалось в кабинете доктора Мэннеринга, хотя в той комнате было больше всего света и воздуха.
На стене висел написанный маслом ростовой портрет доктора, центр интерьера. В картине не было ничего необычного: довольно моложавый мужчина около пятидесяти лет, со стального цвета сединой, гладко выбритым лицом и темными серьезными глазами. Однако что-то в его облике приковывало мое внимание. Внешность этого человека стала казаться мне знакомой и даже «преследовала» меня.
Однажды вечером я шел через эту комнату в свою спальню с лампой в руках – в Меридиане нет газового освещения. Как обычно, остановился у портрета, который в свете лампы приобрел новое выражение – сложно его описать, но довольно страшноватое. Оно заинтересовало, но не испугало меня. Я перемещал лампу от одного края к другому и наблюдал за игрой света. Я был поглощен этим занятием, но внезапно почувствовал желание обернуться. И тут я увидел человека, идущего прямо на меня! Когда он подошел достаточно близко, чтобы свет лампы упал на его лицо, я увидел, что это доктор Мэннеринг собственной персоной. Казалось, будто он сошел с портрета!
«Прошу прощения, – сказал я довольно холодно. – Но если вы постучали, я этого не услышал».
Он прошел мимо меня на расстоянии вытянутой руки, поднял указательный палец, будто предупреждая о чем-то, и молча покинул комнату, хотя я не увидел, как он вышел, – так же, как не видел его появления.
Разумеется, это было не более чем галлюцинацией, как называете это вы, или наваждением, как называю это я. В комнате всего две двери, одна была заперта, а вторая вела в спальню, из которой больше не было выходов. Чувства, охватившие меня, когда я это понял, к истории не относятся.
Конечно, это может показаться обычной «историей с привидениями», сочиненной по мотивам подчиняющихся законам жанра рассказов старых мастеров пера. Если бы дело на этом закончилось, я бы не рассказал вам о нем. Однако этот человек жив! Я видел его сегодня на Юнион-стрит в толпе прохожих.
Ховер закончил рассказывать, и оба собеседника замолчали. Доктор Фрейли задумчиво барабанил пальцами по столу.
– А он ничего не сказал вам сегодня? – наконец подал он голос. – Чего-нибудь, из чего можно было бы заключить, что он жив?
Ховер изумленно посмотрел на него, но ничего не ответил.
– Может быть, – продолжал Фрейли, – он подал вам знак, поднял палец в том же предупреждающем жесте? У него была такая привычка, когда он говорил о чем-то важном – оглашал диагноз, например.
– Действительно, он поднял палец – так же, как это сделало то видение. Но боже правый! Вы знали его? – Ховер явно занервничал.
– Знал. Я читал его книгу, и со временем ее прочтут все доктора. Это один из самых потрясающих и важных вкладов в современную науку. Да, мы были знакомы. Три года назад я лечил его. Он скончался.
Ховер, потрясенный, вскочил со стула. Он начал мерить комнату шагами, затем подошел к другу и не вполне твердым голосом спросил:
– Доктор, вы можете что-нибудь сообщить мне – как ученый?
– Нет, Ховер. Вы один из здоровейших людей на моей памяти. Я по-дружески советую вам: идите в свою комнату. Вы божественно играете на скрипке. Сыграйте же, сыграйте что-нибудь легкое и веселое. И выбросьте эту чертовщину из головы.