Разбушевавшийся громовержец спасовал перед своей хрупкой подругой и спрятал молнии.
– Если тебя не затруднит, – забормотал он. – Я не прошу многого.
– Хорошо, я скажу. Я сумасшедшая.
Он отпрянул, недоверчиво глядя на нее.
«Я сейчас должен рассмеяться от ее шутки, – подумал он. – Но что-то мне не смешно».
Чувство юмора снова изменило ему, и, несмотря на недоверие, он был до глубины души взволнован признанием, хотя и не мог поверить, что она говорит серьезно. Наш разум часто бывает не в ладах с чувствами.
– Доктора так и сказали бы, – продолжала женщина, – если бы узнали. Я предпочитаю называть это одержимостью. Сядь и послушай, что я расскажу.
Он молча занял свое место на грубо сколоченной скамейке у края дороги. Закат уже омывал розовым цветом холмы на восточном склоне долины, и наступившая тишина достигла того предела, что предвещает сумерки. Что-то от загадочности и торжественности момента передалось и настроению мужчины.
В тонком мире, как и в материальном, есть свои знаки и предзнаменования ночи. Изредка глядя в глаза собеседницы и всякий раз испытывая при этом неосознанный страх, который, несмотря на свою кошачью красоту, они всегда ему внушали, Дженнер Брэдинг молча слушал Ирэн Марлоу. Приняв во внимание возможную предвзятость читателя к безыскусности повествования неумелой рассказчицы, автор берет на себя смелость изложить свою версию ее истории.
2. Комната может быть слишком тесной для троих, даже если один из них снаружи
В маленьком бревенчатом домике, состоявшем из единственной комнаты, скудно обставленной грубой мебелью, на полу у стены скорчилась женщина, прижимая к груди младенца. Снаружи домик был окружен густым непокоренным лесом, простирающимся на многие километры. На дворе стояла ночь, и комната была погружена в непроницаемую тьму: человеческий глаз ни за что не различил бы в ней фигуры женщины и ребенка. Но за ними наблюдали, бдительно, с неослабевающим вниманием. Именно этот взгляд круто изменил судьбы наших героев и лег в основу рассказа.
Чарлз Марлоу принадлежал к тому типу людей, который ныне исчез, – он был первопроходцем-лесорубом, находившим особую прелесть в лесной глуши, простирающейся по восточному склону долины Миссисипи, от Великих озер до Мексиканского залива. Более ста лет эти люди продвигались на запад. Одно поколение сменяло другое, с топором и винтовкой в руках отнимая у Природы и ее «диких детей» разрозненные клочки земли под пашню и вскоре уступая их менее авантюрным, но более расчетливым последователям.
Наконец они вышли из леса на открытое пространство и исчезли, будто канули с обрыва. Пионеров-лесорубов больше нет. Им на смену пришли пионеры равнин, чьей легкой задачей было захватить две трети страны в течение одного поколения.
Опасности, трудности и лишения этой странной, неприбыльной жизни с Чарлзом Марлоу делили жена и ребенок. К ним, в духе своего класса, для которого семейные ценности стали религией, он был страстно привязан. Жена все еще была достаточно молода и привлекательна, но отсутствие привычки к бескрайнему лесному одиночеству не способствовало ее веселости. Простой лесной быт не мог обеспечить ее радостями цивилизации, однако небо милостиво обошлось с ней. Легкая работа по дому, ребенок, муж и несколько глупеньких книжек с лихвой удовлетворяли все ее потребности.
Однажды утром в разгар лета Марлоу снял винтовку с деревянных крючьев на стене и начал собираться на охоту.
– У нас достаточно мяса, – возразила жена. – Пожалуйста, не уходи сегодня. Прошлой ночью мне приснился сон… Ужасный сон! Я его не помню, но почти уверена, что он сбудется, если ты уйдешь.
Я с жалостью признаю, что Марлоу воспринял это тревожное заявление с меньшей серьезностью, чем стоило бы отнестись к столь таинственному и мрачному предзнаменованию.
Он просто расхохотался.
– Постарайся вспомнить, – произнес он сквозь смех. – Может, тебе приснилось, что Малышка потеряла дар речи?
Видимо, он сказал так потому, что Малышка, цепляясь за край его охотничьей куртки всеми десятью пухленькими пальчиками, в тот момент разразилась восторженным агуканьем, вызванным видом енотовой шапки отца.
Женщина сдалась: ей не хватило чувства юмора, чтобы дать отпор доброму подтруниванию супруга. Поцеловав жену и ребенка, он покинул дом и навсегда закрыл дверь к собственному счастью.
К закату он не вернулся. Женщина приготовила ужин и села ждать. Потом уложила Малышку в кроватку и мягко баюкала ее, пока та не уснула. К тому времени огонь в очаге, на котором готовился ужин, потух, и комнату освещала одинокая свеча. Ее женщина поставила на открытое окно, чтобы подать знак охотнику, если он будет возвращаться домой с той стороны. Она предусмотрительно заперла дверь на засов от диких животных, которые предпочитают двери окнам, – о привычках хищников входить в дом без стука ей никто не рассказывал, хотя безошибочная женская интуиция могла бы подсказать, что они могут пролезть и в печную трубу.