Когда ночь вступила в свои права, женщина не перестала тревожиться, но почувствовала сонливость и наконец уснула, сидя возле детской кроватки. Свеча на подоконнике догорела, вспыхнула последний раз и погасла, а женщина уже спала и видела сон.
Во сне она сидела у кроватки второго ребенка. Первый умер. Домик в лесу пропал, а новое жилище выглядело незнакомым. В нем были тяжелые и всегда закрытые дубовые двери. Окна, прорубленные в толстых каменных стенах, были закрыты железными решетками – очевидно (так она думала), для защиты от индейцев. Эта картина вызвала в ней острый приступ жалости к себе, но ни капли удивления – это чувство незнакомо спящим. Ребенок в колыбели был закрыт покрывальцем с головой, и что-то подтолкнуло ее открыть его лицо. Так она и сделала и увидела морду дикого животного! В ужасе от этого открытия она, дрожа, проснулась. Она снова находилась в своем лесном домике, вокруг было темно.
Когда ощущение реальности вернулось к ней, она ощупью нашла ребенка, убедилась по его дыханию, что с ним все в порядке, и не удержалась – провела пальцами по его лицу. Затем, подчинившись необъяснимому порыву, поднялась и взяла спящего младенца на руки, крепко прижала к груди. Изголовье кроватки упиралось в стену, и женщина повернулась к ней спиной. Подняв глаза, она увидела два ярких огонька, озаряющих темноту красно-зеленым свечением. Сначала она подумала, что это угли в камине, но потом поняла, что огни были в другом углу комнаты и расположены слишком высоко, почти на уровне глаз – ее глаз. Это были глаза пантеры.
Животное стояло у открытого окна не более чем в пяти шагах. Кроме глаз, больше ничего не было видно, но вскоре перепуганной женщине стало ясно, что пантера стоит на задних лапах, опираясь передними на подоконник. Это скорее свидетельствовало о зловещем интересе, а не о праздном любопытстве. Угроза, горящая в чудовищных звериных глазах, мгновенно лишила женщину остатков силы и храбрости. Этот испытующий взгляд заставил ее вздрогнуть и вызвал дурноту. Ее колени подогнулись, и постепенно, безотчетно стараясь избежать резких движений, которые могли бы заставить животное прыгнуть, женщина осела на пол, скорчилась у стены и попыталась закрыть ребенка своим трепещущим телом, не отрывая глаз от светящихся зрачков, медленно убивающих ее. В этой агонии ей даже не пришла в голову мысль о муже – ни проблеска надежды на спасение или бегство. Ее способность мыслить и чувствовать сузилась до размеров единственного переживания – страха перед прыжком зверя, весом его тела, ударами его огромных лап, клыков, вонзающихся в глотку и терзающих ее дитя.
Без движения и звука она ждала своей участи. Мгновения превратились в часы, годы, столетия. И все это время дьявольские глаза следили за ней.
Чарлз Марлоу вернулся домой поздней ночью с тушей оленя за плечами. Толкнул дверь, она не поддалась. Он постучал, ответа не было. Чарлз опустил оленя на землю и пошел к окну. Заворачивая за угол дома, он услышал звуки крадущихся шагов и хруст валежника, но этот звук едва коснулся даже его чуткого слуха. Подойдя к окну, он с удивлением обнаружил, что оно открыто.
Через подоконник он проник в дом. Там стояла темнота и тишина. Он на ощупь пробрался к камину, чиркнул спичкой и зажег свечу. Затем обернулся.
У стены на полу сидела его жена, прижимая к груди ребенка. Он бросился к ней, и вдруг она вскочила на ноги и разразилась долгим, громким и механическим хохотом, в котором не было ни радости, ни смысла, – такой звук могла бы издавать громыхающая цепь. Не отдавая себе отчета в действиях, он протянул к ней руки. Она положила в них ребенка. Тот был мертв – задушен насмерть в объятиях матери.
3. Теория обороны
Вот что случилось тогда в лесу, но Ирэн Марлоу рассказала Дженнеру Брэдингу не все, потому что не все знала. Когда она закончила исповедь, солнце уже село за горизонт, и долгие летние сумерки начали сгущаться в долине. Некоторое время Брэдинг молчал, ожидая, что Ирэн прояснит связь между теми событиями и своим недавним заявлением. Но рассказчица молчала, как и он, отвернувшись, сжимая и разжимая кулаки.
– Печальная, ужасная история, – заключил Брэдинг, – но я не понимаю. Ты называешь Чарлза Марлоу отцом, это мне известно. То, что он состарился раньше времени, сломленный каким-то большим горем, я тоже замечал, или мне казалось. Но прости, ты сказала, что ты… ты…