– Что я сумасшедшая, – продолжила за него женщина, не шевельнувшись.
– Но, Ирэн, ты говоришь – прошу, дорогая, не отворачивайся от меня, – ты говоришь, что ребенок погиб, а не сошел с ума.
– Да, то был первый, а я вторая. Я родилась через три месяца после той ночи, и Господь забрал матушку к себе, но в своей милости оставил жизнь мне.
Брэдинг снова замолчал. Он был слегка ошеломлен и не мог найти правильных слов. Ирэн все еще отворачивала лицо. В смущении Чарлз порывисто протянул руку к ее ладоням, которые все еще нервно сжимались, но что-то – он не мог объяснить что – остановило его. Затем он смутно вспомнил, что никогда не решался взять ее за руку.
– Возможно ли, – снова заговорила Ирэн, – чтобы человек, рожденный при подобных обстоятельствах, был, как вы говорите, нормален?
Брэдинг не ответил, он был поглощен мыслью… Ученый назвал бы это гипотезой, дедуктивным методом, теорией. Она могла пролить свет, хоть и тусклый, на причины психического расстройства, которые девушка упустила в своих рассуждениях.
Страна была еще молода и мало заселена. Профессиональные охотники были нередким явлением, и среди их трофеев попадались головы и шкуры крупных хищников. Время от времени по городу ходили рассказы и байки о ночных встречах с дикими зверями на пустынных дорогах. Каждый раз вокруг них поднималась шумиха, а потом сенсация постепенно забывалась.
Последнее пополнение этого фольклора, несомненно, зародилось спонтанно в нескольких семьях и гласило о пантере, пугавшей людей, заглядывая в окна по ночам. Слух вызвал должную волну внимания, в местной газете даже появилась заметка, но Брэдинг не придавал этому значения. Схожесть этого слуха с только что выслушанной им историей, как ему теперь показалось, была неслучайна. Разве не могло случиться так, что одна история стала продолжением другой, что трагическая повесть – не более чем плод впечатлительного ума и богатой фантазии, подстегнутой совпадением обстоятельств?
Брэдинг сопоставил историю Ирэн и ее особенности, которым он, со свойственной влюбленным беспечностью, до сих пор не придавал значения: затворническая жизнь с отцом, в чей дом, видимо, никто не был вхож, ее странная боязнь темноты, из-за которой после заката она не выходила на улицу. Даже те, кто лучше всех ее знал, никогда не встречались с ней ночью. Естественно, воспаленное воображение могло породить идею, охватившую и изменившую хрупкую личность девушки. В том, что она была нездорова, хотя эта мысль и причиняла ему острейшую боль, больше не оставалось сомнений: только она перепутала причину своего расстройства со следствием, восприняв досужий вымысел местных сплетников слишком близко к сердцу. Со смутным желанием проверить свою новую «теорию», но не зная, с чего начать, он спросил серьезно, но с колебанием:
– Ирэн, дорогая, скажи мне… умоляю, не обижайся, но скажи…
– Я уже сказала, – перебила она со страстной прямотой, которой он раньше в ней не замечал. – Я уже сказала, что мы не можем пожениться. О чем еще говорить?
Прежде чем он смог ее остановить, она сорвалась с места и, не оглядываясь, стрелой бросилась к отцовскому дому, стоящему в глубине леса. Брэдинг тоже встал, чтобы задержать ее, и молча смотрел вслед, пока ее силуэт не растворился в потемках. Внезапно он подскочил как подстреленный. На его лице отразились изумление и тревога: в тени, где исчезла девушка, он увидел короткую, мимолетную вспышку сияющих глаз! На миг он застыл в растерянности и нерешительности, а затем бросился в лес за ней.
– Ирэн, Ирэн, берегись! Пантера! Пантера!
Через несколько мгновений он выбежал из леса на прогалину и увидел подол серого платья, исчезающий за дверью. Пантеры нигде не было видно.
4. Обращение к божественному сознанию
Дженнер Брэдинг, адвокат, жил в коттедже на окраине города. Прямо за домом начинался лес. Будучи холостяком и подчиняясь жестким моральным устоям того времени и места, он отказался от единственного вида домашней прислуги, доступной в том городе, – приходящей домработницы. Вместо этого он обустроился в деревенской гостинице, там же располагалась и его контора. Построенный на краю леса деревянный коттедж состоял из меблированных комнат и поддерживался городом, несомненно, ценой весьма небольших вложений – как символ процветания и респектабельности.
С одной стороны, «выдающемуся юристу нашего времени» (как гордо именовала его местная газета) вряд ли пристало быть бездомным. С другой стороны, иногда он подозревал, что не всякий собственный угол сможет назвать домом, поэтому обустроил свой быт в соответствии с чувством отчужденности, которое в нем вызывало теперешнее общество. Кроме того, ему рассказали, что вскоре после постройки коттеджа его владелец предпринял безуспешную попытку жениться – фактически зашел так далеко, что получил отказ от прекрасной, но чудаковатой дочки старика Марлоу, отшельника. Когда незадачливый жених сам рассказал о своем сватовстве, а она не опровергла, это, хоть и нарушало обычный порядок вещей, только укрепило уверенность горожан в том, что сватовство все-таки состоялось.