Однажды Мерлока нашли мертвым в его доме. Ни коронеров, ни газетчиков в те времена еще не было, поэтому, думаю, все просто рассудили, что смерть наступила по естественным причинам – в противном случае мне бы рассказали и я бы запомнил, что погубило его. Мне известно только, что его, как и положено, похоронили возле дома, рядом с могилой жены, которая покинула этот мир настолько давно, что в местных преданиях почти не осталось упоминаний о ее существовании.
Такова последняя глава правдивой истории об отшельнике – за исключением, конечно, эпизода, когда я в компании такого же сорвиголовы пробрался к останкам старого дома, чтобы бросить в него камень и тут же пуститься наутек. Каждому мальчишке в округе было известно, что в руинах живет привидение.
Но была и более ранняя глава, и дед рассказал ее мне.
Когда Мерлок построил дом и начал решительно расчищать участок под ферму, не стесняясь порой отстаивать свои права на землю с помощью винтовки, он был молод, силен и полон надежд. Из той восточной страны, откуда был родом, он привез с собой жену. Это была, конечно же, молодая женщина, во всех отношениях достойная его искренних и самоотверженных чувств и готовая безропотно пережить с мужем все невзгоды. Ее имя не сохранилось в записях, равно как и упоминания о достоинствах ее ума и характера, так что скептики вольны сколь угодно сомневаться в ее добродетелях, но упаси меня Господь разделить эти сомнения! Вдовец, очевидно, жил только мыслями о прежних любви и счастье. Что же еще, кроме светлой памяти, могло привязать скитальца к этому убогому дому?
Однажды Мерлок вернулся с охоты в дальней части леса и нашел жену без чувств, объятую лихорадкой. На многие мили вокруг не было ни единого доктора, а оставить супругу одну в таком состоянии, чтобы сходить за помощью, он не мог. Поэтому он взялся выходить ее сам, но под конец третьего дня она снова впала в забытье и постепенно угасла, не приходя в сознание.
Теперь, приблизительно представив себе его склад ума, мы можем добавить несколько штрихов к примерному портрету, набросанному моим дедом. Убедившись, что жена мертва, Мерлок собрался с мыслями и вспомнил, что мертвых положено готовить к погребению. Выполняя этот священный долг, он совершал одну ошибку за другой, путался, сбивался, а то, что ему удавалось сделать правильно, повторял снова и снова. Он изумлялся своей неспособности делать простые и понятные вещи, как пьяные порой удивляются коварству законов природы.
Также ему было странно – странно и стыдно, – что он не проронил ни единой слезинки. Только черствые люди не оплакивают умерших.
– Завтра, – провозгласил он, – я сколочу гроб и выкопаю могилу. Мне будет ее не хватать, ведь я больше никогда ее не увижу. Она умерла, но все наладится – все обязательно наладится. Все не так плохо, как кажется.
Он стоял в сумерках над телом жены, поправляя ее волосы и добавляя последние мелочи к ее простому наряду, двигаясь машинально, с бездушной заботой. И все же в его сознании была подспудная уверенность в том, что все хорошо, что они и дальше будут вместе, как раньше, и все прояснится.
Прежде у него не было подобного опыта, его душа не привыкла скорбеть. Ни сердце, ни воображение не могли объять происходящее. Он не знал, какой тяжелый удар переживает, – это знание пришло позже и больше его не отпускало.
У печали множество образов, как и инструментов, на которых она играет панихиды по усопшим, извлекая пронзительные, высокие ноты, а порой и низкие, мрачные аккорды, монотонные и пульсирующие, как медленный ритм далеких барабанов. Иных она ошеломляет, иных побуждает к движению. Для одних ее удар подобен стреле, боль от которой подстегивает и толкает к насыщенной жизни, а других он ошеломляет, как тяжелая дубина, надламывая и притупляя чувства.
Мы можем уверенно предположить, что с Мерлоком именно это и случилось; завершив свои благочестивые приготовления, он опустился на стул у стола, где лежало тело, посмотрел, как выделяется белый профиль на фоне сгустившихся сумерек, а затем сложил руки на стол и опустил на них голову. Слезы до сих пор не пришли, но он чувствовал невыразимую усталость. И тут же через открытое окно донесся протяжный вой, будто крик ребенка, заблудившегося в темном лесу! Но мужчина не пошевелился. Потусторонний вой снова пробился сквозь его дрему, на этот раз ближе. Наверное, это был зверь, а может, и сон. Потому что Мерлок крепко заснул.