Он быстро учился. Он слышал это слово. Его произносили люди в том месте, где он обрел свободу. Он не только наблюдал… он слушал. Речь некогда была тем даром, который приносили людям такие, как он. И теперь получалось, что дар возвращается ему. Так и должно было быть. В этом была справедливость.
Занимался рассвет. Он повернулся к ограде и длинными, необычайно красивыми пальцами (не хватало только самого кончика среднего пальца на правой руке) раздвинул звенья проволоки. Затем он шагнул в образовавшийся проем и наступил на воду и землю. «Грязь». Он поднялся по полуразвалившимся ступеням и заглянул в окно сквозь щель в шершавых досках. Внутри он увидел пустоту. Тени. Мрак. Уединение.
И все это влекло его к себе.
Но больше всего ему понравился воздух внутри покинутого дома. Воздух был старый, его наполняли запахи, которые были ему знакомы… запахи крови, слез и смерти. Они копились здесь годами.
Но что такое были эти годы в сравнении с великим промыслом? Ничто. Пустяк.
Но сейчас, в этом странном мире, где он пробудился, это место могло послужить ему… «приютом». Он улыбнулся. Хорошее слово. Новое. Выловленное прямо из воздуха.
Он думал о том, как много ему нужно сделать.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Картер ни разу в жизни не писал надгробных речей. Тем более трудно было ему написать надгробную речь о человеке, которого он так мало знал, — о Билле Митчелле. Что еще хуже — этого парня он недолюбливал, а теперь нужно было восхвалять его достоинства и, видимо, говорить о том, какие большие надежды он подавал как ученый. Благодаря газетным статьям и обстоятельствам гибели Митчелла в лаборатории, которая была детищем Картера, у людей создалось впечатление, что они были не просто коллегами, а закадычными друзьями. И теперь, после того как жизнь Митчелла так трагически оборвалась, Картер никак не мог сказать ничего иного.
В последний раз он надевал темно-синий костюм на факультетский вечер, во время которого было официально объявлено о его назначении заведующим кафедрой. Он и тогда здорово нервничал, но в тот раз от него, по крайней мере, не требовалось ничего сверхординарного. Нужно было просто встать, принять дощечку с фамилией для двери кабинета и поблагодарить разных профессоров и администраторов за то, что они удостоили его такой высокой чести. Теперь же Картеру нужно было не просто произнести речь. Нужно было почтить память человека, который был в некотором роде сам повинен в своей смерти. Повинен в том, что лучший друг Картера лежит в больнице, изуродованный до неузнаваемости, а все из-за того, что Митчелл не удержался от соблазна включить прибор, пользоваться которым не умел.
— Не уверен, что выдержу, — признался Картер в разговоре с Бет.
— Ты должен перестать так думать, — сказала ему жена. — Иначе это будет слышно в твоем голосе.
— И как же, интересно, сделать так, чтобы не было слышно?
— Ты должен все время напоминать себе, — стараясь успокоить его, сказала Бет, — что произошел несчастный случай. Ужасный несчастный случай, и никто не заплатил за случившееся дороже, чем Билл Митчелл.
— Ты об этом Джо скажи.
В итоге Картер написал несколько слов о том, с каким энтузиазмом Митчелл относился к своей работе, о том, с каким рвением он преподавал палеонтологию студентам-старшекурсникам в университете, как обожал музыку в стиле рэп. Он очень наделся, что на месте сумеет каким-то образом связать эти тезисы воедино и его речь получится более или менее убедительной. Но только где ему придется стоять? На кафедре? У трибуны? Где?
Они вышли из дома, почти не имея времени в запасе, и когда добрались до похоронного бюро «Братья О'Бенион», в ритуальном зале уже собралось довольно много людей, пришедших проститься с Биллом Митчеллом. Картер был представлен родителям Билла, с которыми уже говорил по телефону, — пожилой супружеской паре из Квинса. Естественно, они были в шоковом состоянии. Вдова Билла, Сюзанна, познакомила Картера с другими родственниками, а потом отвела в сторону и поблагодарила за то, что он согласился сказать слово во время прощания.
— Я знаю, что Билл вами по-настоящему восхищался, — сказала она. Блондинка, бледная, а сегодня — еще бледнее, чем обычно, с почти невидимыми ресницами. — Он всегда с восторгом говорил о вашей работе на Сицилии, о том, как вы прославились.
Картеру стало еще более не по себе.
— И я знаю, он мечтал о таком дне, когда смог бы поработать вместе с вами над каким-нибудь проектом. — На ее глаза набежали слезы, она промокнула их смятым бумажным платочком. — Наверное, из-за этого все так и вышло. — Слезы потекли ручьями. — Как это похоже на Билла. Он совсем не умел ждать, всегда торопился.