— Зачем? — тихо спросил Хеарвин. — Его жестокость все равно не убережет судно от рифов. Мальчик и так верен тебе, зачем же его ломать?
Татагрес прикусила ноготь.
— Если сейчас он меня подведет, разве позже он не сделает все, чтобы вернуть мою благосклонность? — Она опустила руку и снова приняла серьезный вид. — Его верности мне недостаточно; чтобы добиться цели, мне нужно владеть и его душой. Вот тогда у меня будет оружие, которое поставит Анскиере на колени.
Если Хеарвин и ответил, его слова заглушил стук весел, которые матросы вставляли в уключины.
Эмиен едва дождался, пока команда справится с этим делом.
— Гребите!
Он подкрепил свои слова ударом по спине ближайшего матроса.
Хеарвин подался в сторону, когда юноша взялся за якорную цепь: от Эмиена разило потом, от его кожи веяло лихорадочным жаром. Цепь освободилась, юноша потянул за нее, добавляя свои усилия к усилиям гребцов. Пинас двинулся вперед, и Эмиен наклонился, чтобы закрепить якорь, выкрикивая приказы через плечо. По его команде матросы, сидевшие по правому борту, стали табанить. Пинас качнулся, его бушприт изящно опустился, будто девица, делающая реверанс, и суденышко повернулось к опасному берегу Скейновой Границы.
— Вперед! — Эмиен побежал на корму и высвободил румпель.
Широко расставив ноги на качающейся палубе, он налег на румпель, чтобы повернуть судно в нужном направлении. Впереди вода темным клином врезалась в щель между высоких скал; Эмиен понимал, что ему придется ввести пинас в этот проем, где вода бурлит, как у подножия водопада. Он нахмурился, отлично понимая, какие трудности их ждут. Матросам придется грести как можно быстрее, или они потеряют власть над пинасом; но если скорость будет слишком велика, лодка перевернется.
Скалы приближались.
Волны разлетались белой пеной перед носом движущегося к рифу пинаса, по килю колотил прибой, от вибрации румпеля у Эмиена болели руки. Сквозь грохот волн почти не слышались голоса людей и плеск погружающихся в воду весел. Промокший до нитки Эмиен откинул волосы с лица и с трудом поставил румпель прямо. Впереди открылся проход, похожий на черную пасть чудовища.
— Суши весла! — Крик Эмиена прозвучал жалобно, как голос потерявшегося ребенка, но матросы услышали его.
В левый борт ударила волна. Пинас стал отклоняться от курса, и юноша налег на румпель. Хотя его плечи и руки разрывала боль, он сумел вернуть суденышко на прежний курс. А потом сквозь брызги он увидел, как один из матросов сделал неловкий гребок.
Эмиен закричал, но было уже поздно. Над ними уже нависла гранитная скала, обросшая морскими ракушками. Весло ударило о гранит и, задев уключину, сломало матросу ребра. Громкий вопль, шипение пены; пинас развернулся и врезался в скалу. Во все стороны полетели щепки, планшир с душераздирающим треском разломился пополам. Эмиен бросил румпель, прыгнул через скамьи и схватил Татагрес как раз в тот момент, когда огромная волна обрушилась на банку. Их вышвырнуло за борт, и перед тем, как уйти под воду, Эмиен вцепился в одежду Татагрес. А потом гневные темные воды сомкнулись над ним и повлекли ко дну.
Эмиена швыряло, болтало, он колотил ногами и руками, пытаясь вырваться из ледяной хватки течения. Татагрес мешала его усилиям, но он крепко ее держал. Он не смог спасти Таэн; но теперь, после крушения пинаса, у него не осталось ничего, кроме клятвы верности, и он был полон решимости вытащить хозяйку на берег.
Водоворот затягивал его все глубже, от усиливающегося давления у него гудели барабанные перепонки, болела грудь. И все же Эмиен боролся, отчаянно стараясь вырваться на поверхность. Внезапно его плечо коснулось плотного песка — значит, он очутился на мелководье. Сообразив, что течение вынесло его к берегу, юноша схватил Татагрес за волосы.
К этому времени женщина перестала бороться, и, боясь, что она потеряла сознание, Эмиен развернулся, оттолкнулся ногами от дна и рванулся к поверхности.
Вдруг что-то полоснуло его по запястью, и неожиданная боль заставила Эмиена разжать пальцы. Татагрес дернула его за другую руку, которой он все еще сжимал ее рубашку. Эмиен выпустил ее и всплыл, жадно хватая ртом воздух; у него кружилась голова. Его хлестнула волна, но за мгновение перед тем, как его снова утянуло под воду, он успел разглядеть на своей руке ровный порез. Сомнений не было: Татагрес ударила его ножом, чтобы освободиться.
Ошеломленный, Эмиен снова попытался всплыть, но волны трепали его, как тряпичную куклу, колотили о кораллы, раздирали одежду и кожу. Весь избитый, покрытый синяками и кровью, Эмиен вдруг почувствовал, что течение изменило направление, и, когда волна повлекла его в море, здоровой рукой попытался нашарить опору. Его пальцы заскребли по водорослям, ракушкам и наконец ухватились за скалу. Вцепившись в нее, Эмиен держался, пока его не перестало тащить назад.
Потом он отпустил скалу, оттолкнулся что было сил, всплыл и успел вдохнуть, прежде чем его накрыл следующий вал и закрутил, как щепку в водовороте. На этот раз, еще до того, как волна отступила, он ударился коленом о дно, поплыл вперед и наконец достиг-таки мелкого места, где можно было встать. Здесь вода стелилась кружевным покрывалом и скользила по песку со звуком, напоминавшим хрипловатый смех.
Эмиен выбрался на берег и, тяжело дыша, упал на влажный песок Скейновой Границы.
В горле у него першило, по щеке, плечу и руке текли струйки крови. Отблески мокрых ракушек и слюды резали глаза, поэтому он опустил веки. Вдыхая сладкий чистый воздух, он долго лежал неподвижно, из-за шума прибоя не услышав приближающихся шагов и не заметив Татагрес, пока не открыл глаза. Женщина стояла над ним, ее волосы прилипли к воротнику, как мокрые шелковые ленты, капли с одежды падали юноше на лицо.
Татагрес с самым бесстрастным видом теребила узорчатую рукоять кинжала, который висел на поясе, но когда она заговорила, в ее голосе ясно слышался гнев:
— Это было последним предупреждением, мальчик. Больше ты не прикоснешься ко мне без моего дозволения, неважно, зачем и при каких обстоятельствах. Если ты еще раз осмелишься на такую безрассудную глупость, ты уже не отделаешься жалким порезом. Понятно?
Эмиен откашлялся, чувствуя во рту привкус крови. В его руке пульсировала боль, ободранные ладони горели так, словно их исхлестали кнутом. Но эта боль не шла ни в какое сравнение с болью от глубокой душевной раны, которую только что ему нанесли. Не вставая с песка, Эмиен извинился, и Татагрес ушла, а он продолжал лежать… Слезы на его лице мешались с соленой водой.
Однажды, когда Эмиен был еще маленьким мальчиком, он случайно запутал рыбацкую сеть. Отец перелез за борт, чтобы исправить его оплошность, запутался в сети и утонул. Тогда Эмиен был слишком мал, чтобы до конца понять, что случилось, но сейчас он был достаточно взрослым, чтобы чувствовать ответственность за тех, кого любил. И вот теперь он сначала подвел сестру, а теперь его ткнули лицом в грязь — а почему, он толком не мог понять. Лежа на берегу Скейновой Границы, Эмиен плакал в последний раз в жизни. Отныне, решил он, он будет видеть только слезы, текущие из глаз других людей.
С этого момента он окружил себя стеной жестокости и эгоизма, и эту крепостную стену уже никто не мог сломать.
Хеарвин наблюдал за ним со скалистого выступа над берегом, и ветер теребил промокшую мантию колдуна, когда тот задумчиво прищурился, глядя на юношу с Имрилл-Канда.
— Ты допустила ошибку, — тихо проговорил он, и хотя Татагрес не было рядом, она уловила его слова. — Боюсь, на сей раз ты нанесла ему слишком глубокую рану. И кто за это заплатит?
Хеарвин подождал, но не услышал ответа Татагрес. Колдун тоже замерз и устал, поэтому больше он не стал раздумывать над этим вопросом.
8. СКЕЙНОВА ГРАНИЦА
ИЗ СЕМИ МАТРОСОВ, спасшихся на пинасе после гибели галеаса «Ворон», только четверо добрались до берега Скейновой Границы. Выжившие моряки, а вслед за ними Хеарвин и Татагрес добрались до лощины рядом с глубоким чистым прудом, напились и уснули, чтобы прийти в себя после пережитого.
Эмиен не последовал их примеру. Он нашел место на берегу впадавшего в пруд ручья, где над водой нависали ивы, а вокруг деревьев торчали стебли рогоза. Чистый мелкий ручеек перекатывался через обкатанные камни; Эмиен встал рядом с ним на колени и напился. Вода оказалась слаще, чем в солоноватых источниках Имрилл-Канда, но не доставила ему радости. Под унылые песни болотных дроздов он не спеша искупался, вымыв соль из волос и одежды, и перевязал порез на руке полоской ткани, оторванной от рубашки. Он смертельно устал, его глаза горели и закрывались сами собой, но отдыхать он не мог. Враждебность Татагрес лишила его уверенности в себе, спутала мысли настолько, что они носились кругами, как стая собак, сбитых с толку противоречивыми запахами. Эмиен ничего не понимал в происшедшем и чувствовал лишь горечь и желание вернуться к тяжелой жизни на Имрилл-Канде. Но гибель Таэн навсегда закрыла ему дорогу домой.