Ларс Иверсен и барон Дальвейг ползли по стерне к лежавшему Веснушке.
— Эдна, помогите! Ключ! — крикнул ей ленсман, подымая залитое кровью лицо, и кивком указывая на лежащего Уле. — Найдите ключ от наручников!
Эдна подбежала к бандиту, наклонилась над телом и, поборов приступ дурноты, начала быстро обыскивать карманы мертвеца.
Сзади заорали — страшно, во все горло. Кажется, время вышло. Неужели никто в усадьбе не слышал выстрелов? Или слуги испугались и носа не высовывают из дома?
Пиджак, жилет, карманы брюк. Ключа не было.
Может, в руке? Эдна потянулась к левому кулаку, разжала его и вскрикнула — потому что остывающие пальцы сомкнулись снова.
На ее запястье.
Ульп стоял на краю уступа, там, где в терновнике была прогалина. Маленькая черная тень слегка покачивалась, полностью отдавшись течению звуков. Над головой человечка мерцала белая звезда.
В свете луны Кнуд Йерде видел — глаза музыканта закрыты. Жили только руки, поднесенные ко рту. Пальцы плавно дергали неразличимую во мгле пластину, и рождалась музыка — несообразная, тоскливая. Заполняющая собой пространство.
Черная тень вдруг начала расплываться. Зато глаза словно приблизились, раскрылись. Они смотрели в упор. И — смеялись.
— Он же мертвый! — завопил Дальвейг. — Почему он встает⁈
Эдна рванула руку, и пальцы покойника разжались. Зато ожила голова — начала очень медленно, в такт несущимся над землей звукам, подергиваться, явно пытаясь возвратиться на положенное ей от природы место. Ногти царапали землю.
Еще несколько минут, и Веснушка поднимется на ноги. И тогда…
Эдна со всей возможной силой отпихнула от себя бьющееся тело. Обернулась…
Драугр побеждал — неотвратимо. Нечисть прогнулась вперед, готовясь сломать врагу позвоночник. Леннвальд уже не кричал, лишь скрежетал зубами. И по-прежнему удерживал тварь, не давая сделать ни шагу.
В траве под ногами что-то блеснуло.
— Нашла! — крикнула Эдна. И тут же Леннвальд рванулся и отчаянно, из последней силы, ударил драугра головой в оскаленную морду. Чудище пошатнулось, а человек, воспользовавшись заминкой, попытался выскользнуть из лап-клещей, но оступился, увлекая врага за собой. Оба покатились по траве.
Эдна подбежала к ленсману и барону. Те поспешно протянули скованные руки.
Пальцы дрожали, железо скрежетало о железо.
— Быстрее! — торопил Ларс Иверсен. — Уле оживает!
Мелодия смерти звенела над сумерками.
Замок наконец-то щелкнул, освобождая ленсмана. Ларс вскочил на ноги, осматриваясь.
— Музыка! — крикнула Эдна, указывая на покрытый терновником уступ, где виднелись две тени. — Нужно остановить музыку!
Ларс растерянно крутил головой, пытаясь отыскать оружие.
Револьвер валялся на траве, бесполезный против драугра. Ларс схватил его. Барабан пуст. Веснушка расстрелял все патроны.
— Ларс!
Эдна перебросила ленсману кобуру. Ларс поспешно принялся перезаряжать «империор». Серебряная пуля (так и не отдал учителю!), выпала из гнезда патронташа наземь. Не подойдет для такого оружия…
Плевать! И обычной достаточно! Он защелкнул барабан и выпрямился, отыскивая цель.
Но как стрелять, если уступ внезапно словно скрылся в белесой дымке, и две тени окончательно сделались неразличимыми⁈
— Занавес, — почти простонала Эдна. — Это какая-то волшба. Пока он не спадет, этот подлец под защитой чар…
— Это мы еще посмотрим! — рявкнул Ларс.
— Вы куда⁈ — заорал Дальвейг. — А я⁈ Не оставляйте меня с этой падалью!
Но Ларс и Эдна уже торопились прочь от берега.
Глаза смеялись. Он ясно видел, как черные зрачки то сужаются, то расширяются в такт мелодии, в такт шуму крови, бегущей по телу, в такт стуку сердца. Все другие звуки отдалились, все другие предметы стали тенями, призрачными и ненужными. Он не мог сделать шаг, не мог даже пошевелиться…
— Боишься? — спросила музыка. — Не надо бояться…
Тише кровь потечет по жилам — это в тундре играет ветер. Сердце медленнее забьется — это в тундре стучат копыта. Через тундру идут олени — то тела покидают души, через тундру стада несутся — это души уносит вьюга. В царство северное, где солнце не встает над равниной снежной…
Я пастух — подымаю тело, я пастух — выкликаю имя, тело мертвое мне покорно, тело глупое ладно пляшет. Пляску славную — пляску смерти…
Я пастух — я смотрю сквозь полночь, я пастух — призываю душу.
Чью ты душу боишься встретить? Чью ты душу боишься вспомнить?