Ларс вспомнил, как человек у которого «нелады со здоровьем» залпом расправился со стаканом крепчайшего алкоголя.
— Ну, поселился, Бьярне нанял себе в помощь, за домом приглядеть, за лошадью. Платит щедро, Тильсены, считай, на жалованье Бьярне и живут — из отца-то работник так себе. Деньги, значит, водятся. Живет спокойно, никого не трогает. Все привыкли уже. В городе тоже ни с кем особо не дружится, разве что с советником Реннингеном. Знаете же советника?
Ларс кивнул. Рольф Реннинген, вальяжный господин со знаком ордена Коронации, единственный, кто предложил поощрить отставного капитана не только морально, но и звонкой монетой, производил впечатление человека приветливого и, пожалуй, слишком веселого для той серьезной должности, что он занимал.
— И что он делает?
— Кто, Реннинген? Так лесом же торгует…
— Кнуд Йерде.
— Так я же говорю. Живет. По большей части по окрестностям бродит. Сам я не видел, но Бьярне рассказывал: мол, вернется и что-то в тетради пишет по полночи. Сочинительствует, как видно. А то на пианино наигрывает. Бьярне говорил: красиво играет, но как-то чудно́… Иногда уезжает дня на два, на три. Куда, никто не знает. А так человек вежливый, без надменности. Если деньжонок занять — не откажет. Или вот когда наши… Альдбро, то есть, задумали судиться с Дальвейгами, то что получилось: поверенный единственный на весь Гёслинг — и того баронесса давно наняла. А кто бумаги-то в суд будет составлять⁈ Блюмквист и обратился: мол, выручайте, гере Кнуд! Думали, откажется, а он согласился. Все по-грамотному сделал, иначе бы давно проиграли. А так держимся покуда.
Вот оно как! Теперь понятно, отчего герсир так дорожил гостем. На кону стояло куда больше, чем добрососедские отношения.
— А сестрица-то как? — продолжал Аксель. — Вот она-то вся этакая… — Он сопроводил свои слова неопределенным жестом ладони и добавил: — Не подступишься.
Это уж точно. Ларс и сам почувствовал за внешней приветливостью Эдны Геллерт тщательно отстроенную внутреннюю стену.
— Гере Ларс, — Аксель словно бы чуть смутился, но продолжил: — А вы случаем не спрашивали: она как — замужем или вдовая? А то у меня люди в Гёслинге интересовались…
— Да что я ей допросы с пристрастием устраивал⁈ — возмутился Ларс. — Констебль Линд, отставить сплетни! За лошадьми смотри лучше!
— Слушаюсь, — с деланной покорностью вдохнул Аксель.
Констебль понял, что начальство не в настроении, и умолк, но ненадолго. Спустя минут десять он приподнялся и уставился вперед, приложив ладонь ко лбу.
— Скачет кто-то…
Навстречу повозке крупной рысью шел серый жеребец. Во всаднике Ларс без труда узнал Руди Торпа — лучшего в гёслингской полиции наездника. Он ловко осадил Воробья и вскинул руку к лихо заломленной на затылок фуражке.
— Преступление, гере ленсман! — зычно провозгласил он.
— Что такое? — Ларс не на шутку встревожился.
— Покушение на барона Дальвейга!
— Неужто пришибли⁈ — живо заинтересовался Аксель.
Руди осклабился в черную густую бороду.
— Пришибить не пришибли, но гордость задели и кровушку пустили. Гере Иверсен, вас ждут в Сосновом утесе.
Вот они и начались, обещанные обер-полицмейстером неприятности. А ты что думал, Ларс Иверсен: век будешь лошадям да коровам хвосты крутить⁈
Поместье барона Дальвейга Сосновый утес лежало в нескольких милях от Альдбро, в местности, полностью оправдывавшей название усадьбы. Узкая дорога змеей вилась по горному клыку, склоны которого щетинились сосновой чащей.
Лес вокруг казался совершенно первобытным, нетронутым, и лишь когда повозка подкатила к вершине клыка, завалы бурелома исчезли, уступив место расчищенным просекам. Вскоре за деревьями мелькнула кованая ограда. Ворота были открыты, и Аксель, не задерживаясь у будки привратника, направил лошадей к особняку по усыпанной мелким гравием дорожке. Воробей рысил рядом, кося глазом на сидевшего в возке ленсмана. Боишься, мол, долговязый, меня оседлать? Поджилки дрожат, портупея грудь сдавливает? Правильно. Только попробуй, вот я тебе…
Зараза серая. Ларс отвернулся и сплюнул.
Повозка остановилась у широкого крыльца, которое стерегли угрюмые каменные львы. Навстречу уже спешил слуга — да не простой: в черной ливрее и галстуке. Ленсман с тоской взглянул на нечищеные сапоги, пригладил волосы и, приняв независимый вид, спрыгнул на землю.
— Её милость ожидает в гостиной, — провозгласил лакей, делая величественный жест, касавшийся только Ларса. Подчиненные остались ждать снаружи. Счастливчики!