— Она давно за мной бегала, — начал Бьярне. — Как танцы, так никакого покоя. Просто на шею вешалась.
— А ты, значит, ее сторонился? — встрял Аксель.
— Ну, я ее отшивал. Вежливо. А она все равно…
— И твое сердце не устояло перед прелестями красотки?
— Гере ленсман, чего он дразнится? — взмолился Тильсен.
— Аксель, прекрати! Не трещи!
Ларс сделал Бьярне знак продолжать.
— Ну вот. Значит, иду я по улице. А там, у дома Фратсенов, ель растет кривая, а под ней скамейка. И со скамейки меня Кара окликает. Я спрашиваю: чего, мол, тебе? А она и говорит: посиди со мной. Я отвечаю: некогда, мол, чтобы отвязаться поскорее. А она мне: на, возьми земляники на дорожку. А у самой голос жалобный-жалобный, аж дрожит. Ладно, говорю, сыпь в ладонь. Она мне полную горсть отвалила, я ягоды в рот закинул, а они душистые, сочные, аж в носу защипало…
Он замолчал и помотал головой, точно отгонял морок.
— И чего? — недоумевающе спросил Аксель.
— Не знаю, — выдавил Бьярне. Взгляд его стал удивленным и растерянным. — То есть знаю, конечно, а вот что на меня такое нашло — не понимаю. Вроде все, как в тумане: и как целовал, и как обнимал, и… ну, дальше… Оклемался на сеновале: сквозь щели в крыше свет вовсю, звон колокольный вдалеке слышен, и голова тяжелая-тяжелая, дурная-дурная…
Ларс и Аксель озадаченно переглянулись.
— И чего ж ты молчал? — после недолгого молчания спросил Линд.
— А что, я должен был девку на весь свет позорить? Да отец ее…
Бьярне тяжко вздохнул.
— А снимал ли ты цепочку, герой? — поинтересовался Ларс.
— Снимал, — буркнул Тильсен. — На подоконнике у кровати оставил. А ведь зарок давал, когда мать подарила, — всегда при себе носить. Нарушил — вот и наказан за то.
— А чего же снял? — Аксель никак не мог угомониться. Вопросы сыпались из него, словно монеты из дырявого кармана.
— Ну, уж это мое дело, — спокойно ответил Бьярне. И, не дожидаясь, пока Аксель возмутится, обратился к Ларсу:
— Что теперь со мной будет, гере ленсман?
Ларс покрутил кофейную чашку. Парень что-то мудрил, но оснований не доверять показаниям фрекен Кары и ее папаши у Ларса не было. Вряд ли толстяк фермер стал бы выгораживать Тильсена, не случись прелюбодеяние на самом деле.
— Твой будущий тесть полон решимости внести за тебя залог. Когда судья выздоровеет, он решит, можно ли до конца расследования отпустить тебя на поруки.
Парень обреченно понурился. Аксель осторожно похлопал друга детства по плечу.
— Пойдем в камеру, арестант. Пользуйся покоем, пока можешь.
К вечеру Ларс вконец расхандрился. То шагал туда-сюда по кабинету, то бездельно топтался во дворе. От кофе уже воротило, по небу тянулись серые облака, а на душе с каждым часом становилось все пакостнее. Аксель — он сегодня дежурил — искоса посматривал на начальство, но вопросов не задавал. В очередной раз выбравшись на крыльцо, Ларс обозрел пустую площадь и внезапно понял, в чем дело.
Он попросту боялся. Боялся неизбежно подступающей ночи, которую придется провести в одиночестве. В пустом доме. Наедине со своими дикими видениями.
От одной этой мысли подступила дурнота. Следом нахлынула злость: на весь мир и на себя — боевого офицера, который страшится темноты, будто ребенок. Что с ним такое творится? Он даже в детстве только смеялся над старушечьими байками о стенающих призраках, которые бродят по пустошам и дорогам, о злых карликах, что куют по ночам золото где-то глубоко под камнями. А здесь… Что-то есть такое в самой земле, что будит в человеке тревогу и сомнения в своем разуме.
Ларс врезал ребром ладони по дверному косяку. Боль отрезвила, но гнев остался, он ворочался в глубине груди, точно сгусток мокроты. Гнев требовал что-то сделать, изменить, доказать, что он, мужчина и офицер, еще крепко держит поводья собственной жизни. Крепко держит поводья…
Ларс вернулся в кабинет, накинул на плечи форменный китель и под тревожным взглядом констебля двинулся на конюшню.
Через пару часов и конь, и всадник выдохлись. Серый перешел на шаг, недовольно фыркая. Он, кажется, смирился с тем, что новый хозяин — зло неизбежное и его придется терпеть. Ларс, изрядно употев за поездку, более всего напоминавшую поединок в злости и упрямстве, не возражал против передышки.
Город давно остался позади. Скрытое облаками мутное пятно солнца опустилось за лес. Проселок пустовал, и ленсман не сразу понял, куда они с жеребцом забрались. А увидев чуть впереди приметную скальную щеку, почти не удивился.
Он был неподалеку от Альдбро. Ларс предоставил коню самому выбирать путь, и Воробей без раздумий свернул к мосту. Скорее всего, предвкушал передышку и меру овса в торбе.