Полковник вспомнил, как в первые же минуты после высадки на побережье дорогу им с безрассудной храбростью преградили полицейские штата на своих машинах, вооруженные пистолетами и резиновыми дубинками. Их автомобили тут же превратились в жестяные лепешки под ногами Титанов, но полицейские не отступили. Затем, было столкновение с отрядами регулярной армии, но они почти не отложились в памяти. А вот фермер, выскочивший на порог своего дома с дробовиком и посылающий один заряд картечи за другим в проходящие мимо громадные бронированные ядерные танки – стоял перед глазами, как живой. И какие-то подростки, кружившие вокруг Титана на мотороллере, словно мышь вокруг кошки, и бросавшие в него бутылки с бензином – тоже. Эти люди были на своей земле, они защищали ее, защищали свои дома, свои семьи… И они были правы. Они, а не политики и военные, прочертившие на карте США прямую линию от побережья к окрестностям Солт-Лейк-Сити, обведя плато Рон жирным кругом и перечеркнув его крест-накрест.
А теперь еще эта неопределенность, возникшая после потери связи с «Большой Землей». Больше всего полковник Григорьев опасался не того, что в России случилось нечто, нарушившее планы и действия повстанцев. А того, что из героев он и бойцы его отряда вполне могут превратиться в предателей и козлов отпущения. Что, если командование в последний момент отказалось от проведения этой операции? На словах, конечно, ведь уничтожение ракетного щита над Америкой выгодно повстанцам в любом случае. Но Рябцев мог заявить, что отдал приказ о прекращении военных действий, а этот своевольный полковник Григорьев, мол, его не выполнил. В таком случае, он убьет сразу двух зайцев, сохранив возможность договориться с Альянсом и в то же время лишив Америку их козыря в виде ракетного щита. Если бы только восстановилась связь…
Но связи не было. Были лишь тяжкие сомнения, разочарование и парламентер, с которым придется разговаривать.
Страж Рейна стоял напротив Титана Григорьева, почти вплотную. Их открытые кабины разделяло всего около пятнадцати футов, так что пилоты могли переговариваться без посредничества радиосвязи, лишь слегка повысив голос. Полковник с нескрываемым любопытством и удивлением рассматривал американскую секретную боевую машину и в особенности ее пилота.
«Это же мальчишка, – подумал он, – Невероятно! Как ему доверили столь мощное и совершенное оружие? Как он может вести переговоры и представлять интересы целой страны?»
Поистине, если бы эти Стражи и их пилоты не доказали на деле, что с ними стоит считаться, у Григорьева и мысли бы не возникло вступить в переговоры.
Элен остановилась чуть позади и сбоку от машины Рейна. Она держала кабину закрытой и хранила радиомолчание, как и просил ее Рейн. Собственно, Элен так погрузилась в собственные мысли, что почти не следила за нитью разговора между Рейном и Григорьевым.
Когда Рейн, приближаясь к озеру Уолкер, увидел выстроившихся вдоль берега Титанов, он едва поверил собственным глазам. Его потрясло не только то, что каждый из Титанов превосходил ростом и массой его Страж и был снабжен «ручной» автоматической пушкой вместо встроенного вооружения, но в первую очередь их количество. Целая армия исполинских шагающих танков – это казалось невероятным. Особенно при том, что Российской Империи удалось наладить их серийное производство и переправить через океан, сохранив секретность и добившись эффекта внезапности.
Григорьев тоже окинул взглядом свое элитное подразделение. «Доспех» оставался почти в полном составе, за все время операции было потеряно всего три машины – одна на побережье и две в горах. Первую эвакуировали для ремонта, остальные две пришлось подорвать.
Полковник не видел своих людей, скрытых за толстой броней, но он и так знал и всех – опытные офицеры, великолепно подготовленные и обученные, некоторые из них воевали вместе с полковником в Афганистане. Каждый из этих бойцов представлял собой идеальную и универсальную боевую единицу, даже находясь вне Титана.
Почему же Альянс сделал ставку на подростков? Неужели все пилоты Стражей такие же молокососы? Не скрывается ли под обманчивой внешностью нечто такое, чего стоит остерегаться? Эта мысль не давала Григорьеву покоя почти так же сильно, как отступившие на второй план переживания из-за потерянной связи и неопределенности миссии.