– Не народы начинают войны, – со вздохом сказал Григорьев.
– Но народы их заканчивают, так или иначе! – ответил Рейн, – Либо последние выжившие договорятся на руинах нашего мира, либо договоримся мы – здесь и сейчас.
– Мир был создан единым, – проговорил русский полковник, душу которого тронули слова Рейна, – Конечно, с возникновением государств и наций начались войны, постоянно возникали религиозные и расовые разногласия, перерастающие в конфликты. Возникали идеологии и движения, не дающие людям мирно существовать. Наша планета никогда не была спокойной безопасной гаванью. Но никогда прежде противостояние не принимало таких масштабов, как во время двух Мировых войн, а затем «холодной войны». Мир был насильственно и противоестественно разделен на две части – Восток и Запад. Ты достаточно взрослый, чтобы знать историю, как бы искаженно ее не преподносили в ваших школах, так что я не стану углубляться в детали. Скажу лишь, что с началом «холодной войны» политики и правители, а вовсе не народы, решают судьбу мира. Солдаты, такие как ты и я, вынуждены считаться с этим и искать свое место. Если я не в силах изменить мир, я должен поступать так, как велит мне долг и сердце. Война – это сосредоточие зла, но мы с тобой лишь пешки на этой войне.
– Я не согласен! – Рейн энергично помотал головой, – Сейчас именно от нас зависит судьба мира. Ваше решение может определить весь дальнейший ход истории. Я еще раз прошу – сложите оружие. Продолжение борьбы и стремление любой ценой выполнить задание для вас бессмысленны.
– Я не боюсь смерти, – ответил Григорьев, – И мои люди пойдут за мной хоть в ад. Ты хорошо и правильно говорил, Рейнхарт. Но ты не прав в том, что наши действия не имеют смысла. Мы выполним наш долг, именно потому, что в этом смысл долга. Передо мной поставлена ясная и логичная задача, и я не могу просто взять и отказаться от нее без веских причин, из одного только человеколюбия. Если нас превратят в радиоактивный шлак на подходе к цели – что ж, так тому и быть. Но мы, по крайней мере, сделаем то, чего от нас ожидают, и погибнем с честью.
Рейн поразился, насколько речь русского командира была схожа со словами Мэй, перед тем, как ему пришлось вступить с ней в бой. Неужели и тут исход будет таким же? Он поспешно выложил свой последний и решающий козырь.
– Нет, gospodin polkovnik, – сказал Рейн, – Я не призываю вас нарушить долг перед теми, кто послал вас на смерть. Но хочу, чтобы вы знали – пока вы плыли через океан, повстанцы в России потерпели поражение! Те, кому вы служили, утратили власть и право вершить судьбы стран и народов, даже если допустить, что перед этим они ими обладали. Окончательный разгром мятежников и восстановление законной императорской власти вопрос нескольких дней. Вы теперь армия без страны. Не больше и не лучше, чем банда наемников!
Григорьев побледнел, хотя ни жестом, ни словом, не выдал охвативших его чувств. Значит, худшие опасения все-таки сбылись. Он не сомневался, что Рейн говорит правду. Обманывать и блефовать в подобной ситуации немыслимо, ведь Рейн должен быть твердо уверен, что его слова не опровергнут с негодованием или смехом, а у него не было и не могло быть такой уверенности. Рейн не мог знать, что Григорьев давно утратил связь с «Большой землей», и он не мог прочитать мысли полковника, в которых тот был близок к тому же выводу.
– Откуда у тебя такая информация, – собрав волю в кулак, твердо произнес полковник, – Почему я должен тебе верить?
– Так свяжитесь со своим командованием в России и спросите. Честно говоря, я удивлен, что от вас скрыли правду о происходящем в Империи.
– У нас пока нет связи, – признал полковник.
– И не будет, – отрезал Рейн.
Не давая полковнику опомниться и перехватить инициативу в этом допросе наоборот, Рейн продолжал бить по обнаруженному слабому месту.