— С вооружением тоже проблема, — прогнувшись, чтобы расправить ремни на пояснице, пробормотал Вадим. Денис соскочил с места и помог ему. — Взять бы что-нибудь современное, из боевика. А-ах! — автоматной очередью — противника нет. Или хороший бац из огнемёта — красота!
— А почему проблема? — послушно спросил Август Тимофеевич.
— Само по себе против этих тварей оно не подействует, — объяснил Денис. Он уже стоял за спиной Вадима и всовывал в ременные тайники металлическую мелочь, которую ему передавал Вадим. — Над ним надо провести ритуал освящения, очень долгий и очень сложный. Современное оружие — конвейерной сборки, оно плохо держит нанесённые ритуалом слова, а значит, освящение займёт несколько дней. Ручное — наоборот. Над ним даже повторного ритуала не нужно. Оно почти живое и с хорошей памятью.
Вадим поднял два меча и, не глядя, сунул их за спину. Покачал за рукояти — хорошо ли вошли, и Денис подал ему рубаху. Теперь журнальный столик превратился в подставку: Вадим упирался в него ногой, закатив штанину и затягивая новые ремни. Денис с видимым усилием подтащил к нему сундучок, и Вадим благодарно кивнул.
— Следом за чародеем ехал немецкий мистик и философ Август Тимоти Шайнберг. Хотя это было беспокойное время (с запада Русь дёргали немецкие рыцари, со стороны степей — кочевники) русские сторожевые заставы пропускали его достаточно быстро.
— Август Шайнберг оставил записки, из которых явствует, что пропускали его отнюдь не по причине имевшихся верительных грамот, — вздохнул старик. — Он ведь был не просто мистиком, а мистиком практикующим. И если бы он не наткнулся на русских витязей, сопровождавших священника…
— У священника была миссия, — подхватил Денис. — В одном из приграничных западных селений были сильны языческие… ну, говоря современным языком, настроения. И не оттого, что все люди там оказались как один фанатиками. К верованиям селяне относились как к части собственной жизни: обряд — это привычка и примета, у каждого идола — своя подконтрольная область деятельности. Удобно: принёс жертву — и спрашивай с того, кто её принял. В общем, вера в комплекс суеверий. По слухам, главным ревнителем и почитателем идолищ был жрец — Скиф Всеслав. Именно так — Скиф Всеслав, и первое имя — никакое не прозвище, не кличка.
— Весьма колоритным человеком оказался, — заметил Август Тимофеевич. — Характер железный, воля железная…
— … и кулаки такие же, железные! — смеясь, добавил Вадим к общим воспоминаниям. — Странно, что его до сих пор нет. Время-то к двенадцати. В прошлый раз, помнится, первым он начал нас собирать.
— В прошлый раз он был нетерпеливым мальчишкой, — возразил Август Тимофеевич. — Сейчас Всеслав может вообще не явиться: он либо ребёнок, либо старец преклонных лет. Не забывайте, возраст не всегда повторяется. А сегодняшний вызов Деструктора третий, судя по документам… А вот, кстати, и Всеслав, возможно.
И старик поспешил из комнаты на непрерывный настойчивый зов звонка.
— В прошлый раз… Возраст не всегда повторяется, но почему-то повторяется ситуация, — сказал Вадим, стараясь поймать зубами шнурок с напульсника. — И почему всем идиотам неймётся? Повластвовать им хочется, с силами неведомыми поиграться.
— Нам тогда повезло, что Скиф Всеслав был жаден до знаний и сразу понял: христианство — это дверь в огромный мир… Подожди, дай я сам затяну шнурки. Так — кровь не пережму?
Они плотно стянули оба напульсника.
— Теперь — Ниро. Тут и для него упряжь есть.
— Что-то Август Тимофеевич задерживается, — рассеянно сказал Денис. — Ты делай, а я пойду, погляжу, что там.
И пошёл к двери.
Это потом у Вадима выдалась минутка поразмышлять на тему специфической деградации современного горожанина с притупленными инстинктами. Сейчас — вернувшийся воинский дух неизвестно каким образом, но мгновенно связал вздыбленный загривок Ниро и тишину в коридоре, а возрождённый рефлекс воина кинул его отшвырнуть от двери безоружного, беззащитного человека, идущего на нелепую смерть.
Они упали перед книжным стеллажем, и Вадим ещё успел смягчить удар падения и зажать Денису рот. Тот протестующе было замычал, но изумление в глазах (не испуг — отметил Вадим) скоро пропало, и он замолк, и мелко закивал: всё, всё понял, буду молчать.
И стало не до размышлений. Легонько потянуть Дениса за короткий рукав футболки, без слов заставить его доползти до самого дальнего кресла и затаиться за ним — это было; ползущий по-пластунски за то же кресло Ниро — не прятаться, а чтобы Денис обнял, — это тоже было…
Вадим пробрался вокруг композиции из вольно раздвинутых кресел и распотрошённого столика. Обход стратегически был хорош тем, что кресла полностью скрывали от того, кто должен появиться на пороге.
Он вытянулся между креслом и стеллажем и слушал собственное дыхание, тиканье будильника… Потом по коридору медленно и тяжело зашуршало в сторону комнаты.
16.
Змей в библиотеку втекал. Изысканный ковровый узор, обливавший мышечное совершенство, плыл ровно и величаво. И целеустремлённо.
Когда Вадим понял, что его глаза почти выпучены, а он всё ещё боится моргнуть, он начал приходить в себя. Ворожба змеиного узора перестала гипнотизировать, и вот тут-то он обнаружил то, что ошеломило и позабавило одновременно: оказывается, он не просто стоял за дверью и сдерживал дыхание, а застыл — локти в стороны, руки на рукоятях мечей, которые продолжают выползать из наспинных ножен. Пока сознание было в шоке, тело действовало.
"Потерпи! — мысленно взмолился Вадим к Денису. — Не шелохнись, посиди ещё немножко…"
Целеустремлённость змея-исполина собрала его толстенными, неуклюжими кольцами вокруг одного из кресел. Плоская блестящая башка склонилась над кресельной подушкой, словно что-то высматривая, а затем вздёрнулась и, кажется, обвела взглядом книжные полки. Вадим тоже пытался разглядеть, чем таким в кресле заинтересовался Змей Горыныч. Кресло стояло полубоком, и если бы не движение беспрестанно текучего змеиного тела…
Змей Горыныч вновь склонился над креслом.
Больше всего Вадим сейчас боялся, что заденет мечами кованые головки ножен — и гад ползучий услышит.
Он прижимал оружие к бокам ножен, тянул его в разные стороны и понимал, что всё равно, рано или поздно, но кончики мечей скользнут по металлическим головкам ножен, и скрежещущий звук — для Вадима почти бесшумный — в комнате, наполненной тишиной на грани взрыва, станет сигналом к действующему аду… А змей, как назло, даже шуршать перестал. Его узорные реки всё текли и текли, но так неслышно, что это зрелище всё больше напоминало сумрачную картинку из глубокого сна.
Внезапно змей клюнул в сиденье и разом отпрянул за спинку. По чуть склонённой голове можно было сразу определить, что он продолжает странное наблюдение. А в кресле вдруг затрещало, и над спинкой затрепетали сочно-жёлтые цветы.
С первыми звуками потрескивания Вадим наконец-то освободил мечи. А освободив оружие, перестал о нём думать и поэтому вспомнил: именно в кресло, обвитое сейчас разноцветными шинами, Август Тимофеевич положил большую книгу-тетрадь, которую старик машинально поглаживал, говоря о ритуалах, обессмысленных временем. Тетрадь Вадиму не нужна, но память о прошлом, кем-то старательно зафиксированная, должна хранить не только факты, но и взгляд другого человека на это прошлое. Попытаться спасти рукопись?
Змей Горыныч освободил кресло от объятий и стёк к двери.
"Ну, уходи же! — думал Вадим. — Сжёг ведь, сделал дело — уходи! Скотина ползучая, чего ж ты ждёшь?!"
Кресло превращалось в цветочный, странной формы бутон, из которого рвались припадочно жёлтые лепестки. О спасении рукописи думать уже не приходилось. Вадим беспокоился теперь только о Денисе и Ниро, по-детски надеявшихся пересидеть опасного посетителя за креслами.