И вот вся тропинка до поворота у железного забора отчётливо видна. Но отнюдь не свободна. В жёлтой имитации солнечного света метались туда-сюда, на диво умудряясь не стакиваться, длинные раскоряченные тени. Первое впечатление — бессмысленно мельтешат. Но, вглядываясь, Вадим понимал, что в абстрактном узоре теней есть какая-то определённость. Он только-только начал улавливать закономерность, когда с той стороны свечного ряда, что через тропинку от забора, огоньки стали гаснуть, а бестелесный шепчущий смех обрёл глубину гулкого пространства.
Что-то большое ползало впереди и тушило свечи.
Не отдавая отчёта в своих действиях, Вадим шагнул вперёд и поднял горящую свечу. Рядом нагнулся за свечой Денис.
Раскоряченные тени удирали из-под ног, будто боясь попасть под тени людей. Теперь было понятно, что хихикают именно эти невидимки: вместе с ними ускользал и звук их бессмысленного, бесшабашно-весёлого смеха. Наверное, так хихикают подростки, задумав и воплотив в жизнь безобидную, но озорную каверзу.
А впереди ворочалось нечто явно телесное и, освещаемое со всех сторон, явно человеческой формы. И это нечто передвигалось на коленях, упираясь в землю руками, и низко мычало что-то невразумительное, отчего мозг Вадима отказывался "идентифицировать" существо как человека… Время от времени существо дёргалось, будто его внезапно кололи чем-то острым, но вновь упорно тянулось гасить свечи и тушило с такой яростью, словно огоньки раздражали его или чем-то провинились перед ним.
Похолодев, Вадим быстро подошёл и наклонился со своей свечой к существу. Он ожидал увидеть безголовый труп, но у незнакомца голова оказалась на месте.
А человек резко прыгнул в сторону, и Вадим сам едва не застонал, услышав глухой стук коленных чашечек о бетонный бордюр. Растопыренная кривой, когтистой лапой ладонь неизвестного на миг повисла над следующей свечой и со страшной силой обрушилась на жёлтый огонёк. Удар вмял свечу в рыхлую почву, но неизвестному этого было мало. Помогая себе уже двумя руками, он вдавливал и вдавливал свечу в землю, изредка немыслимо выворачивая тело и стуча пятками ботинок по разодранному дёрну. И всё молча, с еле слышным сопением.
Позади Денис ощутимо дёрнул рубаху — Вадим очнулся, понял, что всё ещё склоняется над странным, жалким человеческим существом, завораживающим своими поступками, — и поспешно отступил в сторону.
— Он… — начал Денис.
То ли до незнакомца всё-таки дошло, что он не один, то ли его встревожил голос Дениса, но он вдруг вновь вывернулся на четвереньки и задрал голову к свече Вадима. Потом тяжело встал. Его лицо — оскаленная маска — смягчалось, плавилось, пока не перешло в не менее жёсткую гримасу утрированного восторга. Не сводя глаз со свечи, он шагнул к Вадиму, молитвенно протянул к нему ладони, сложенные горстью, и сипло зашептал:
— Дай-дай-дай…
Они оказались одного роста, однако незнакомец выглядел старше и крепче. Но Вадим не из осторожности отдал свою свечу. Страха не было — только печаль.
Человек обеими ладонями обхватил свечу и повернулся, пошёл по дорожке. Чёрная тень коротко плелась за ним, как и прозрачные тени по бокам от оставшихся на тропе свечей. Он шёл один — шептуны куда-то пропали — и вдруг оглянулся издалека, обернувшись всем телом — со свечой. Тихий торжествующий смех плеснул по дорожке. И так, радостно смеясь, человек попятился — и внезапно пропал, и вернулся тусклый, безграничный день, и Ниро от неожиданности зарычал.
21.
Дальше шли молча. Не то что разговаривать не хотелось. Просто происшедшее было ясным. Незнакомец свихнулся, потому что так хотели тени-шептуны. А может, при нём обезглавили кого-то. Или Шептун каким-то другим образом развлекался на его глазах. Психика не выдержала. А тени-шептуны обрадовались развлечению и устроили с сумасшедшим игру.
Шли молча и быстро, почти бежали. По сторонам глядеть было страшно. По прошлым пришествиям Шептуна примерно знали, чего можно от него ожидать. Но знали и то, что изощрённость его забав варьируется в зависимости от ситуации. А в его власти сейчас огромный город. И ладно бы только в его. Он ведёт за собой полчища голодных тварей. Вылез сам из какой-то дыры — и оставил эту дырищу открытой.
На долю Вадима и Дениса досталось самое страшное: видеть, как бесчинствует Шептун — и не останавливать его. Как в квартире какой прорвёт трубу — хозяева не воду с пола будут собирать, а кинутся к крану, чтобы воду перекрыть полностью. А пока добираются, у нижних соседей по потолку, по стенам ручьи жадно смывают побелку, портят обои.
"Обои — люди, побелка — люди, — с горечью думал Вадим. — А если и до крана не доберусь, и людей, кого мог бы, не спасу? И смогу ли пройти мимо, если при мне что-то будет происходить? Смогу ли, даже зная, что время уходит безвозвратно?"
Некстати вдруг вспомнился безголовый мертвец, которого пришлось спихнуть в канализационный колодец. Некстати вспомнились остановившиеся, словно обёрнутые вовнутрь взглядом глаза той женщины… И опять резануло по сердцу: мертвеца могла увидеть мама!
Железная преграда детского сада будто сама поспешно пригнулась, когда Вадим с разбегу легко перепрыгнул её, потом другую, срезая угол к дому.
Во дворе пустынно, и странным облегчением стало видеть людей только у своего подъезда.
Боевиков Чёрного Кира — по-другому он уже и в мыслях не мог их назвать — было трое. Они скучились справа от крыльца и с ненавистью смотрели на человека, присевшего на скамейку.
Поза тяжёлая: ссутулился, сильно набычившись; руки согнутые отдыхающее замерли на коленях. Поза незнакомая — человека, много работавшего физически. А вот в фигуре что-то очень сильно своё, такое близкое, будто Вадим уже не раз видел его.
И только когда Денис коснулся рукава Вадима, тот понял, что стоит перед ссутуленным человеком, вместо того чтобы бежать дальше, домой.
— Что?..
Человек выпрямился, и Вадим вздохнул от неожиданности… Это лицо… Всегда мягкое и чуточку плутовское, светлое от постоянной влюблённости и живого любопытства, оно сейчас замкнулось на тяжёлой мысли, странным образом потемнело, и яростным, фанатичным огнём горели с него суженные, внезапно не чёрные, а угольные глаза.
— Славка… Ты?
— Всеслав, — поправил Денис. И оглянулся на боевиков, с мрачным удовольствием спросил: — Этим-то уже, небось, по мордам надавал? Сколько помню, на расправу-то всегда невоздержан был!
Муть. Два лица как плёнка на плёнку…
И тут Вадим почувствовал уже знакомое движение от желудка к горлу. Он то ли впустую рыгнул, то ли нервно зевнул, но обежал скамейку и перегнулся через оградку.
Кто-то сбоку придержал его, сунув руку под живот. Рука была крепкая, и Вадим понял, кто помогает ему. И вспомнился прежний Славка, расслабленно бескостный, несмотря на беготню по секциям баскетбола или волейбола, не умеющий сидеть нормально — всё какой-то размякшей массой. И эта крепкая рука, на которой Вадим сейчас почти вис, не могла принадлежать Славке прежнему. "Амбивалентностью называется двойственность переживаний!" Некто ехидный впихнул в память Вадима картинку: Славка сидит на преподавательском столе в аудитории, мотает в разные стороны ногами, пристукивая пятками по боковым стенкам, и, подвывая, читает определение из словаря — жутким дурашливым голосом — это он так подбивает Вадима сбежать с последней пары. "Таких переживаний! — пафосно выделяет он, и Вадим не выдерживает, начинает хохотать. — Изрыдаться можно! А всё почему? А всё потому, что один объект может вызвать у человека одновременно два противоположных чувства!.. Бедный, несчастный человек!.."
Почти повис? Маленькое допущение "почти" рухнуло, и рухнул Вадим. Рвотные конвульсии били его, выворачивая наизнанку, словно внутри бушевал распсиховавшийся гигантский червь. Уже и тошнить нечем, и горло разорвано в клочья, и лицо мокро от слёз, и в голове пусто — мозги, что ли, выблевал подчистую?