"Ну, что? Ты и сейчас думаешь, что не удивлён? Скажешь, что подспудно ожидал этого?.. А, какая разница — удивлён, не удивлён…"
Когда чудовище дотаяло до человеческого роста, Вадим медленно пошёл к нему.
Круглые глаза — один жёлтый, другой — затухающе-красный — казались совсем больными. Ещё гигантский, кот с усилием поднял веки, слабо шевельнул кончиком хвоста.
Лунный свет обнаружил в огромном звере что-то странное. Вадим к луне добавил лучик фонарика — и мгновенно припомнилось, как шестиноги накинулись на кота, размахивая лезвиями: шерсть на котяре местами жёстко слиплась от подсыхающей крови.
— Я думал, ты настоящий, из человеческого мира, — хмуро сказал Вадим. — А ты, оказывается, земляк Шептуна.
Ниро вдруг коротко рыкнул на хозяина и сунул нос обнюхать кота. Кот уже приблизился к нормальным размерам. На пса он было зашипел, но силёнок не хватало даже на шип. Вадим ещё мельком подумал, откуда в умирающей твари — а то, что кот умирал, совершенно ясно, — оставались силы вырасти и отомстить обидчикам.
Тварь тварью, но положение бедняги таково, что Вадим снова его пожалел, и рука сама потянулась погладить круглую кошачью башку. Уже сидя на корточках, он расслышал короткий вздох, ощутил под ладонью напряжённые мышцы.
— Пусть ты и из другого мира, а всё равно жалко. Вернулся бы к себе? Может, там выживешь…
Явно сочувствуя твари, Ниро подышал на кота и вдруг быстро развернулся и побежал к дороге. Продолжать путь? Как-то мимоходом Вадиму вспомнилось, что именно по прихоти пса они остановились на полпути и залезли в кусты; по его же прихоти приблизились к монстру, чтобы найти а месте чудовища кота. И Ниро легкомысленно поворачивается и уходит? Странно. Такое впечатление — пёс выполнил всё, что считал нужным.
— Прости, котяра, ничем помочь не могу.
Вадим поднялся с корточек и побежал вслед за Ниро, неожиданно ощущая неловкость и сожаление.
… Когда синкопирующий ритм, производимый человеческими ногами и собачьими лапами, затих, кот нерешительно поднялся и некоторое время стоял неподвижно.
Маленькая клякса на серо-мутном асфальте, он внезапно понял, что находится на слишком открытом пространстве. Держась ближе к стене одного из домов, кот, пригнувшись, добежал до угла, оглянулся и исчез на чёрной полосе газона, посреди которого всё так же уныло серела пешеходная дорожка… Кот шёл домой. Он знал, что хозяева ещё спят, что придётся сначала дремать на скамейке, а потом караулить у двери подъезда раннюю пташку из жильцов. Но он знал и то, что в нужное время дверь родной квартиры откроется и детский голос позовёт шёпотом: "Пушок! Пошли! Пошли домой!" И он вбежит в сумрак тёмной квартиры, в тепло ещё сонных домашних запахов. Он не забудет благодарно прислониться к ноге маленького хозяина, дождаться, когда маленькая ладошка ласково скользнёт по шерсти — от головы до кончика хвоста, и только потом, после привычного ритуала встречи, рванёт на кухню, где дожидается клеёнчатый коврик с двумя отнюдь не пустыми тарелками.
Вадим ошибался. Кот был самый обыкновенный, земной зверь. Обыкновенный в том смысле, что примелькался человеческому взгляду, привычный для человеческого восприятия. Будь рядом Всеслав, он объяснил бы, что кошачье племя — племя пограничного состояния: физически его представители здесь, на Земле, но бесплотными тенями они частенько бродят по иным мирам. И всё потому, что устройство их глаз позволяет видеть эти миры, а далее вступает в силу закон: "Иной мир — иные свойства". А свойства иные — для человека чудо. Исполосованный лезвиями шестиногов, кот умирал, когда на него хлынула пьянящая энергетическая волна сочувствия. Инстинктивно, сквозь раздирающую боль, он сам рванул ей навстречу. Волна обняла его. Кот наспех распределил энергию по организму, а потом вырос, чтобы отомстить убийцам. Волны хватило на последнее, мстительное движение. А потом человек из кустов на прощание снова обволок кота новой сильной волной.
Кот слушал уходящий шаг спасителя, отдыхал в сумеречном пространстве, на границе двух миров (так легче использовать драгоценный подарок) и восстанавливался. Последняя волна сочувствия была с примесью непонятного неодобрения, но кот был благодарен любой форме энергии, помня, что люди — существа, часто благоухающие сложным букетом эмоций.
40.
Ничего не помогало. Никакие уговоры. Вадим до чёртиков боялся моста. Слишком отчётливо стояло перед глазами предыдущее локальное землетрясение, когда в грохоте ворочающейся земли он угадал дыхание огромного живого организма. А тут ещё недавние две остановки… Ни одного происшествия. Никто не орал, не вопил, не дрался. Малюсенькой тени не промелькнуло, но… Пространство, в котором бежали Вадим и Ниро, медленно и ощутимо потяжелело. Вадим кожей чувствовал странные течения в воздухе. Он различал не только текучие холод и тепло, но и движение — будто ветер загустел и плывёт мимо лениво и тяжело. Кроме того — в потоке ощущалось постороннее шевеление — то ли всплеск, то ли вспышка. Пару раз пришлось останавливаться и оглядываться. Ничего. Пусто. Та же тишь и пустыня ночного города. Ниро послушно останавливался и как будто радовался передышке, беспокойства в нём Вадим и в помине не находил.
И вот они стоят у края перил. Перекрёсток благополучно пройден. Начало моста. И что дальше? Испытывать судьбу в марафонском пробеге через мост?
За спиной что-то шелохнулось. Обернулись оба. Никого. Слуховые галлюцинации? У обоих?
Даже не шелест — ещё одно движение воздуха. "Мотылька полёт незримый Слышен в воздухе ночном", — вспомнил Вадим. — Похоже. Можно подумать, во времена Тютчева мир Шептуна тоже пробовал прорваться к нам".
Второй мост, нависающий над рекой, вдвое длиннее предыдущего. Открытое всем ветрам, но замкнутое, в случае чего, пространство. "И не перелетишь. Наверное… Какой мне прок от Зверя? Защита — сомнительная. Помощи — не дождёшься… Да ладно. Смысла нет переливать из пустого в порожнее. И Зверь никуда не сгинет, и мне легче не будет. Надо идти".
— Ниро, пошли?
Ниро поднял глаза на хозяина, но оба и шагу вперёд ступить не успели.
Судорожно дёрнулись, оборачиваясь на звук за спиной.
Словно кто-то старательно выковыривал белоснежные сухие шарики из пенопластовой коробки и бросал на дорогу. Вот такой звук.
А на дороге — никого, ничего.
Двое стояли, слушали утихающий стукоток невидимых шариков и шелест пенопластовой крошки, гонимой ветром по асфальту. И сколько Вадим ни старался, он так и не смог понять: звуки затихают по направлению к нему или, наоборот, от него?
Когда он осмелился оторвать взгляд от дороги и перевести болезненно-напряжённые глаза на небо, его как-то ненужно поразила странная лаконичность ночных линий: часть моста, перила между столбами, далее чёрный провал неба и грузно вылезающая сбоку, тяжёлая даже для беспристрастного зрителя луна.
Идти по мосту, пустынному, открытому всем враждебным взглядам, что-то не очень хотелось, хотя первый страх постепенно растворялся в ночном воздухе. Но и схитрить: спуститься по насыпи, по аккуратно выложенным асфальтом ступеням к воде, а потом перейти узкий кирпичный мостик и снова подниматься уже по бетонным ступеням — Вадим не согласился бы ни за какие коврижки. Он только разок представил, что спускается в сплошную тьму… Как будто кто-то царапнул по спине когтистым пальцем. Ну да, если честно — страшно.
Ниро уловил сомнения хозяина и разрешил проблему по-своему — просто пошёл вперёд.
И Вадим, ещё раз оглянувшись, двинулся за ним.
Пока они шли по мосту, тишина ещё несколько раз прерывалась сухим потрескиванием, однако никто так и не появился.
Правда, Вадим здорово сомневался: даже и появись кто, уж ему-то, Вадиму, драться сейчас абсолютно не с руки, поскольку рукояти обоих мечей, и длинного, и короткого, и того, что на бедре, в его потных ладонях буквально плавают, несмотря на ребристость. Он пробовал сушить ладони салфетками, но быстро сообразил, что только добро зря переводит. Пришлось время от времени прижимать мокрые пальцы к штанам или рубахе. "Страх выходит", — убеждал себя Вадим и с невольной усмешкой вспоминал себя недавнего — чистюлю из чистюль. Чистюля в нём, в общем-то, поднимал голову и сейчас — толикой брезгливости, едва он дотрагивался до одежды. От контакта влажных пальцев и заскорузлой, теперь уже ощутимо липкой от пота ткани хотелось сделать то, от чего сначала наотрез отказался: спуститься вниз, к речушке под мостом. И окунуться в неё одетым.