Микаш скользил по её мыслям, обёртывался её печалью и страхом и инстинктивно пытался их унять или хотя бы смягчить. Но было за ними что-то ещё, навязчивое и тревожное ощущение: смерти, тлена, липкого от отчаяния сумасшествия. Совсем как у Агнежки тогда…
Душа ушла в пятки. Быть не может!
Глава 15. Любовная лихорадка
Хозяин постоялого двора оказался не таким уж плохим. Выделил просторную и светлую комнату с камином. Мальчик-слуга запалил огонь, чтобы выдворить сырость. Я доела собранный на скорую руку ужин: квашеную капусту с остывшей жареной корюшкой. Уютный треск пламени убаюкивал. Я поскорей забралась в постель. Хотя это были не покои во дворце туатов, а скромный постоялый двор с узкими деревянными кроватями без спинок, со свалявшимися перинами и не такими уж тёплыми одеялами, но спалось здесь намного спокойнее, даже от звуков из соседних комнат удалось отгородиться. Проснулась я, лишь когда начала побаливать голова и пробуждать усыплённую встречей с незнакомцем совесть.
Умылась, оделась и вышла на улицу. Двор заливало искристое солнце. Мороз покалывал щёки. Вчерашний снег стоптался в наледь. На рыночной площади дворники посыпали её песком, чтобы прохожие не поскальзывались. Но дальше от ратуши улицы становились более нечищеными, и приходилось, как птице, взмахивать руками, чтобы удержать равновесие, хвататься за стены или заборы. Дорогу я не запомнила, шла вчера за незнакомцем, не разобравшись куда и зачем. Хорошо, что у него не было дурных помыслов. После нескольких часов блужданий, за которые я успела обойти весь город, впереди показалась крыша с приметным коньком. Сверкнули на солнце белые стены. Медвяным золотом отливали слюдяные окна в распахнутых резных ставнях. Что ж, была не была!
Я постучала в полукруглую дверь. На пороге показался смотритель-звероуст в белом с синими узорами балахоне. Я прошла к широкому письменному столу. На нём горкой лежали длинные узкие полоски бумаги для посланий. Тут же стояли чернильницы с гусиными перьями. В ряд были убраны кожаные чехлы. За отдельную плату смотритель предложил написать послание под диктовку либо отправить большое письмо кораблём до Гартленда, а оттуда почтовой каретой, но тогда оно уйдёт только через две недели. Слишком долго. Я взяла полоску и твёрдым почерком вывела, что всё хорошо и не надо нас искать. Как только мы добудем клыки вэса, вернёмся сами. Скатала в трубочку и запечатала в футляр. Смотритель проводил меня в голубятню, что ютилась под самой крышей. Вдоль стен на устланных соломой насестах сидели крупные почтовые сизари. Чистили перья, доклёвывали остатки зёрна, мелодично курлыкали.
Услышав адрес назначения, смотритель надолго задумался:
— Далеко же вас занесло! — и снял с насеста большую белую птицу. — Рюген самый надёжный, под сотню посланий за крыльями. Ни одного не потерял.
Я улыбнулась и кивнула. Смотритель привязал к лапке голубя футляр, шепнул адрес и выпустил птицу в открытое окно. Распахнув крылья, она взмыла в небо, превратилась в точку на горизонте и растворилась в бескрайней синеве. Я отблагодарила смотрителя и накинула пару монеток сверх обычной пошлины. Он проводил меня до двери, приглашая заходить ещё.
Из булочной пахло выпечкой. Я зашла погреться и отведала пирога с треской, который толстушка-кухарка только-только сняла с противня. Уже смеркалось. Пробирал холод. Ноги сами понесли обратно на постоялый двор.
Только в комнате до меня вдруг дошло: я написала совсем не то! Я должна была попросить помощи для Вейаса! Но возвращаться было уже поздно. Нужно попробовать ещё раз завтра. Незнакомец, конечно, обещал помочь, но вдруг он не? А что если я упустила время, и Вейас потерян безвозвратно?! От роящихся мыслей голова пухла и раскалывалась. Я зажгла лампу, схватила дневник и выплеснула всё на бумагу: вырывала листы, выкидывала, снова писала. Остановилась, лишь когда вышло что-то более-менее уравновешенное.
С тоски я пренебрегла советом незнакомца и спустилась в общий зал. Большое задымлённое помещение сплошь было заставлено широкими крепкими столами. За ними сидел разномастный люд: мастеровые в робах с нашитыми цеховыми знаками отличия, чиновники в грубых суконных штанах и жакетах с небрежно брошенными на спинки стульев куцыми плащами; купцы в отороченных дорогими мехами полушубках. Большинство, от стариков до молодёжи, небритые, с косматой порыжелой растительностью на щеках и подбородке. Точно, длиннобородые. Брадобреи у них, что ли, не в почёте? Или они так лица от мороза спасают?