— Ты не слышал о Безликом?! Да о нём всем в детстве сказки рассказывают.
— Не было у меня в детстве времени на сказки. Мы работали, чтобы не умереть с голоду.
Да-да, даже пяти минуток на сказку перед сном для ребёнка не получалось выделить. Кто его воспитывал вообще?
— Это создатель нашего ордена, того ордена, в который ты так стремишься поступить. Не знать о таких вещах стыдно.
— О! А ты знаешь, когда сажать пшеницу, что делать, если корова не может отелиться или где искать отбившихся от стада овец? — он презрительно сощурился и склонил голову набок. — По мне, не знать такие вещи не менее стыдно. Они куда важнее для жизни, чем сказки.
В груди комом стал ледяной воздух. Я протянула к огню руку, желая, чтоб он меня обжёг, и посильнее.
Да как он может! Да что он вообще знает! И что знаю я, кроме беззаботной богатой жизни? Какими, должно быть, глупыми видятся мои слова этому напыщенному простолюдину. В чём смысл? В моих сказках, в его выживании, в высокородной гордости Вейаса или отца? Всё кажется одинаково тщетным, пустым. Хоть ляг и умри, замёрзни насмерть прямо здесь, на пороге конца света.
— Расскажи мне сказку, — сквозь пелену мрачных мыслей донёсся глухой голос Микаша. Он подсел ближе и дотронулся до моей щеки, но как только я повернула голову, отпрянул.
Хочет посмеяться?
Я заговорила. Не для того, чтобы что-то ему доказать, а чтобы оправдать себя и своего любимого героя в собственных глазах.
— Безликий был младшим сыном Небесного Повелителя, самым упрямым и необузданным из его детей. Когда отец распределял между сыновьями наследство, младшему досталась только клятва верности братьям. Безликий отказался подчиняться и ушёл бродить по нетореным тропам в поисках собственной, никем не назначенной судьбы. Долог и труден был его путь. Стоптал он семь пар железных башмаков, сломал семь железных посохов, изгрыз семь железных караваев, прежде чем обрёл свои владения среди людей.
На хранимом острове в Западном океане выстроил он твердыню, чьи необъятные стены хранили мудрые вороны и верные псы. Многому научил он людей: как ковать лучшие клинки, как драться, не зная поражения, как стрелять, чтобы всё время попадать в цель, как использовать дар, чтобы защищать слабых и обводить демонов вокруг пальца, как строить неприступные стены и копать широкие рвы. Он поднял людей с колен и сделал их господами Мидгарда. Но потом явился демон, который был вероломнее и сильнее остальных. Он развязал войну и грозил уничтожить весь мир. Безликому пришлось оставить людей, чтобы сразиться с ним. Он победил, но был смертельно ранен. Он удалился на край мира и погрузился в вечный сон, что будет длиться, пока не наступит конец времён. Тогда Безликий вернётся к людям, чтобы повести их в последний бой.
— Сказочница, — снисходительно улыбнулся Микаш, когда я закончила, с трудом переводя дыхание.
Да что мне его похвала! Я прислушивалась к словам легенды, всё ещё звучавшим у меня в голове скрипучим нянюшкиным голосом, и почти видела своего героя: далёкого, призрачного, но вместе с тем самого подлинного из всего, что есть в нашем мире.
— Так это он объединил племена Сумеречников и написал Кодекс? — Микаш, похоже, из кожи вон лез, чтобы звучать радушно, но выходило неискренне. — Хотел бы я его встретить. Умный, судя по всему, был человек.
— Не человек — бог, — раздражённо поправила я.
— Конечно, бог. Ведь легче всего заставить людей подчиняться, назвавшись богом… или потомком бога, — стараться ему явно надоело, и он вновь превратился в саркастичного себя. — По сути ничего божественного он не совершил: ну объединил людей, ну подкинул им парочку здравых мыслишек и ушёл, как уходят все смертные.
— Но он был богом! Самым сильным, добрым, смелым и благородным! Он всех спас и ещё раз спасёт, когда придёт время. Ни один человек так бы не смог. По крайней мере, я таких не встречала.
— Это потому, что в твоей легенде ни слова нет о том, каким он был на самом деле. Любил ли он ковыряться в носу? А может, у него плохо пахло изо рта и были гнилые зубы?
— Он был самым лучшим, самым воспитанным и самым красивым. И не было у него гнилых зубов!
Я нашла ещё одну шишку, чтобы швырнуть в нахальную рожу, но Микаш придвинулся вплотную и развернул меня к себе.
— Ты говоришь о нём, как о человеке, как о мужчине, в которого влюблена без памяти.
От возмущения я не знала, что ответить. Попыталась вырваться, но куда мне против медведя. Микаш отпустил меня и отодвинулся.
— Нет никаких богов: ни твоих, ни наших степных, ни бога этих припадочных единоверцев. Есть только мы, — он ударил себя в грудь ладонью. — И они, — указал на посапывавших неподалёку туатов, — демоны. Нас можно увидеть и пощупать, а остальное — выдумки, чтобы бессмысленность жизни оправдать.