— Я уеду, как ты хотела. Только можно передохну один день? — он смущённо потупился.
— Конечно, ты свободный человек, — кивнула я. — Спасибо. Ты поступаешь правильно.
— Прости… та рана… я не хотел, — затараторил он, не поднимая глаз, но, заслышав шаги Вея, поспешил в конец строя.
— Что он говорил? — грубо поинтересовался брат. Надо же, перестал играть в молчанку.
— Что уедет через день, — ответила я, переставляя цветы в букете, чтобы было если не красиво, то хотя бы сносно. — Ты доволен?
Асгрим перешёл через мост, мы поспешили следом.
— Да, это правильно, — бормотал Вей у меня за спиной. — Прости, я не должен был ревновать. Я ведь тебе брат, а он всего лишь грязный простолюдин.
Я усмехнулась. Сейчас грязными, измождёнными, иссушенными ветром и морозом были мы все, походили на тени под свалявшимся мехом и лоснящимися на солнце накидками-камлейками. Они шились из кишок тюленей, чтобы защитить от сырости тающего снега и половодья. Микаш единственный выглядел пристойно за счёт широкой кости, а от нас с Веем остались лишь две пары кристально-голубых глаз под капюшонами. Не разобрать, поди, кто мальчик, а кто девочка.
— Давай помиримся и пообещаем друг другу, что всегда будем вместе, я защищать, а ты ограждать меня от глупостей и вдохновлять на подвиги, — брат снял рукавицу и протянул мне ладонь уже в какой раз, как будто эта клятва что-то меняла. Я не хотела его обижать и переплела с ним пальцы.
— Обещаю, мы будем вместе всегда.
Его глаза блеснули, как от сухих слёз.
К Урсалии подходили в сумерках. Они разжижались с каждым днём. Туаты рассказывали, что через пару месяцев солнце и вовсе заходить не будет — в противовес бесконечной ночи настанет бесконечный день. Туаты в это время редко покидали подземный дворец, где их скрывали чары ворожеи. Мы остановились в роще, откуда начинали наше путешествие четыре месяца назад. Первым в мокрый талый снег спрыгнул предводитель туатов. Из-за частокола берёзовых стволов к нему метнулась юркая тень.
— Асгрим! Целый? — повисла у него на шее тоненькая, как тростинка, ворожея в летящем синем платье. Принцесса… Нет, уже, наверное, королева Эйтайни. Удивительно, как ей удаётся оставаться непосредственной и страстной, несмотря на то, что она теперь отвечает за всё племя.
Асгрим закружил её в объятьях. Платье разлетелось по ветру. Эйтайни стала похожа на большую синюю бабочку со струящимися чёрными волосами.
— Целый? — спросил он её мнение. Эйтайни рассмеялась. — Не нашла себе нового длиннобородого за это время?
— Никаких длиннобородых, глупый! — Она убрала налипшие ему на лоб пряди и поцеловала в губы. — У нас же свадьба на Бельтайн, забыл?
Завидно. Я бы не смогла выбежать и поцеловать, не боясь, что меня засмеют или отвергнут. Да и не к кому.
Спешились. Я спрыгнула с кобылы. Ноги поскользнулись и едва не разъехались на талом снегу, но я удержалась. Повезло, что все были заняты поклажей и ничего не заметили. За Эйтайни подтянулись и другие туаты. Собрали вьюки и седла, а лошадей оставили в рощице вместе с несколькими табунщиками.
Мы прошествовали в подземный дворец по святочному белому ходу. Туаты разбредались по своим жилищам, натыканным в скале, как муравьиные норы. Нас проводили в старый гостевой зал. Я даже соскучилась по круглой каменной комнатухе, тускло освещённой зелёным магическим кристаллом, вкраплённым в стены. Проведённое здесь время почти кануло в забвение, как будто было в другой жизни. Мы расселись за каменным столом на застеленных оленьими шкурами лавках. Служанки принесли еду. Я радовалась сладкому тушёному мясу с медовым соусом и смаковала пересахаренное молоко.
— Не хотите помыться в тёплых источниках? — робко предложила служанка.
— Да! Да! Я хочу! — подскочила первой.
Мальчишки засмеялись. Ну чего?! Я грязная, вся чешусь. Могу я в конце концов отогреться после четырёх месяцев в ледяной пустыне!
Меня проводили на нижние ярусы дворца. Густой пар, исходивший от источников, пах чем-то терпким, с кислинкой и горечью. Туаты поделились травяными отварами и рогожкой. Я долго отмокала, стирала въевшуюся до костей грязь и пот, потом снова отмокала.
— Не перестарайся, а то станешь похожа на сморщенную грушу, — донёсся из белой дымки смешливый голос.
Я усмехнулась про себя. Он тоже оттаял, сделался шутливым, саркастичным собой. Пускай горечь и обида останутся в Утгарде, в царстве ночи и холода, а здесь, при солнечном свете, он вновь превратится в моего доброго любящего брата.