Девчонка Стужева нравилась всё больше и больше своей простотой и наивностью.
Стоял рядом и любовался движениями этой маленькой женщины.
«Скорей бы от неё избавиться. Не привыкать!» — мысленно одёрнул себя я.
Окорок так и норовил выскользнуть из тонких пальцев Ивы. Девчонка нервничала: руки предательски дрожали, щёки наливались красным. Она то и дело сдувала чёлку с лица. Смешная.
Я не мог долго смотреть на эти мучения — осторожно взял нож из её рук и встал рядом.
Ужинали в тишине, пока Ива всё не испортила:
— Так что там с инициацией?
Стало тошно. Оттого, что вся эта игра в идеальную жизнь через мгновение исчезнет — и девочка‑Стужа возненавидит меня навсегда. Нет смысла уворачиваться и тянуть время. Сейчас — значит сейчас.
На одном дыхании, без пауз, поведал о Ловцах и о том, как становятся Стражами.
Звон упавшей вилки прервал мой рассказ.
Стеклянными ледышками смотрела на меня в упор. В глазах цвета травы появился страх и смятение. Вдруг содрогнулась. Череда коротких удушающих спазмов пробежалась по её хрупкому телу, перекрывая жизненные потоки.
Одним движением перепрыгнул через стол и поймал падающую Иву на ходу.
«Тьма беспросветная! Она умирала…» — пронеслось в голове.
С девчонкой на руках оказался возле шкафа. Достал нужную склянку.
Я сразу распознал признаки лёгочной болезни, от которой страдал мой дед. Все служащие в доме знали, в каких углах находились спасительные пузырьки с дыхательным порошком.
Распылил лекарство возле бледного лица. С трудом сделала глубокий вдох и зашлась кашлем. На щеках появился лёгкий румянец.
«Хвала Небесному! Жить будет», — выдохнул я с облегчением.
Ещё немного — и она сведёт меня с ума… во всех смыслах.
Сердце колотилось так, что отзывалось стуком в ушах. Уселся на пол, удерживая её голову на коленях. Гладил по шелковистым волосам, к которым мечтал прикоснуться всё это время. Трогал холодные щёки, говорил что‑то невнятное — лишь бы пришла в себя.
От осознания ужаса возможной потери у меня свело дыхание, а сердце отозвалось острой болью.
«Что, если бы я не нашёл порошок?.. Что, если бы?..» — мысли метались в голове, но я резко оборвал их: «Во тьму подобные размышления!»
Наконец Ива очнулась. Медленно открыла глаза, из которых прозрачными ручейками катились слёзы. Она всматривалась в моё лицо, будто видела впервые.
Мир словно специально остановился для нас. Мы замерли, как вырезанная из старого журнала фотография влюблённой парочки, прикреплённая к стене гвоздиком.
За эти два дня я превысил запас трогательных речей по отношению к одной девушке, свалившейся ко мне в руки — причём в прямом смысле. Сил не осталось что‑то говорить, но мне пришлось рассказать о расследовании, о том, что нам придётся побыть вместе, даже если ей совсем не по душе.
Она молчала.
«Хватит на сегодня испытаний, — подумал я и, подхватив Иву на руки, отнёс в комнату. — Так и буду каждый вечер укладывать её в постель?»
В эту ночь я спал маетно. Снились несвязные обрывки, из которых временами выныривал и погружался обратно. Лихорадило от холода — даже одеяло из пуха горного длинношерста не спасало от пронизывающего озноба.
Проснулся. Первые блики светила окрасили комнату в розовый цвет, а тело скрутила болезненная судорога. Отборная ругань досталась моей подушке, но легче не становилось.
Потянулся к связнику и набрал Варда. Надеюсь, он не проклянёт меня за ранний звонок.
— Светлого утра, Горди… — не успел договорить, как по дому прошлась вибрация, а стены затрясло так, что могли обрушиться в любой момент. — Какого?.. — Только и успел отскочить в сторону: ваза из крелийского фарфора пролетела мимо, чудом не расколотив голову.
Гудящие, устрашающие звуки доносились откуда‑то издалека.
«Что?.. Оранжерея?..» — мелькнуло в голове.
Я сорвался с места, собирая остатки сил. Вард что‑то орал в связник, но смысл слов до меня не доходил. Бежал что есть мочи.
Отчётливый шум воды становился всё ближе и громче.
Безжизненная оранжерея утопала под проливными струями из старинной, прогнившей до дыр системы орошения. Размытые водой серый пол, серые стены, серые витые стебли создавали мрачный фон для тонкой женской фигуры в белоснежной сорочке.
Ива стояла вся мокрая и смотрела на меня сиянием турмалиновых глаз сквозь нити искусственного дождя. Капли воды стекали с лица на изящный разлёт тонких ключиц. Влажная ткань неприлично скрывала небольшую девичью грудь, а разорванный подол соблазнительно открывал бедро стройной ноги.
Она была невинной и одновременно… порочной. Невероятная — как мираж, как потерянная богиня этого заброшенного сада. Она возрождала свой мир и воскресала заново.