— Исправим? — непонимающе подняла голову.
— Финал вечера.
— Как? — задумчиво улыбнулась.
— Поехали кататься по городу?
Я отпрянула от него и согласно закивала головой, до конца не веря в услышанное.
Глядя на меня, мрачность сползла с его лица, уступая место шутливому прищуру.
— Ты ведь нигде не была, как приехала в Димерстоун.
— Когда? Сейчас? — схватила его за край рубахи, чтобы от восторга не запрыгать.
— А что нам мешает сделать это немедленно? Заодно и позавтракаем в одном уютном месте, где варят лучший ковей и пекут слоёные крендели со сливочной начинкой.
— М-м-м! Если ты не прекратишь говорить о такой вкуснятине, побегу в этом халате прямо сейчас — и ни один эфир меня не остановит.
Элай еле сдерживал смех. Легонько коснулся моей руки — той, что крепко сжимала манжету домашней рубахи.
— Встречаемся в гараже через четверть часа. Не опаздывай.
Он стоял возле моторона в строгом пальто с поднятым воротником. Успел надеть кожаную перчатку только на одну руку — и тут обернулся на мои шаги.
Непослушные пряди спадали на лоб, придавая его сдержанному стилю некоторую дерзость. Он внимательно посмотрел на меня, подошёл ближе. Скользнул взглядом по тому же кейпу, из‑под подола которого виднелось шерстяное платье в мелкую клетку. Остановился — почти касаясь кончиками своих классических ботинок моих.
Он так и не успел надеть вторую перчатку. Свободной ладонью спрятал выбившийся мой локон под капор тонкой вязки.
Его касания волновали, сбивали пульс.
Помимо вечерних нарядов, Кларисса позаботилась о комплекте из трёх платьев — как она сказала, «на каждый день». В коробках я нашла пару тёплых чулок, кофточку на жемчужных пуговицах нежно‑голубого цвета… и нижнее бельё из мягкой уютной ткани — по форме не особо отличающееся от кружевного.
— Прекрасно выглядишь, — сказал он, открывая дверь моторона и приглашая занять место в салоне.
Сел за руль, повернул серебристый ключ. Моторон задрожал и с угрожающим рокотом выехал из тени гаража.
Яркий свет ослепил глаза — но не от яркости жёлтых листьев, а от первого снега. Он переливался мелкой алмазной крошкой под сиянием утренних лучей. Первый снег спрятал всё прошлое под своим покровом — а может, сотворил белый лист, на котором запишутся новые истории моей жизни.
Проехали два квартала. Только повернули за поворот — и запах свежеиспечённой сдобы ударил по нашим носам, вызывая дикий аппетит. Остановились напротив вывески «Ковейня Риммы»: буквы, выведенные округлыми формами, так напоминали цветные леденцы.
Элай открыл передо мной дверь, пропуская внутрь первой.
Переступила порог, стряхнула с ботинок налипший снег. От густого запаха выпечки и свежесваренного ковея заурчало в животе.
Я оказалась в атмосфере домашнего тепла и уюта — словно добрая хозяйка пригласила к себе в гости. Отутюженные скатерти, поверх которых снежинками расположились вязаные салфетки; плетёные абажуры на тонких шнурах, свисающие над каждым столиком и излучающие приглушённый медовый свет; цветущие бегонии, плотно расставленные на подоконниках, — своими шапками они напоминали взбитый зефир.
«Это я только что сравнила цветы со сладостями?»
Небесный! Ещё немного — и у меня все предметы превратятся в еду.
— Кто у нас ранняя пташка? О, даже пташки! — раздался голос из‑за прилавка.
Затем появилась худощавая женщина с уложенными русыми волосами — словно плетёные булочки.
Ну вот! Я опять о еде!
Утреннее кафе оставалось пустым, но скоро на этот манящий запах сдобы соберутся жители из соседних домов.
— Светлого утра, Римма! Угости пташек твоими фирменными слоёными кренделями и ковеем покрепче, — раздался голос Ловца за моей спиной.
— Эйр Баркли, давненько вас не было видно в такую рань, — прищурила один глаз и внимательно посмотрела на меня Римма.
— Утро — не самое моё любимое время суток. Только особенные дела заставляют меня вставать с первыми лучами.
— Да вижу я ваше особенное дело с зелёными глазами.
Они так мило обменивались с Риммой любезностями, что я невольно заслушалась шутливой перепалкой. Отвлеклась лишь в тот момент, когда Элай, продолжая пикировать острыми словечками, расстегнул пуговицы кейпа и ловким движением снял его — будто мне четыре года, а не девятнадцать. Повесил на одиноко стоящую в углу трёхногую вешалку, там же оставил своё пальто.
Мы спрятались от всего мира за ширмой, где разместился столик на двоих — и потрясающий вид из окна на пустынную улицу, где мягко плывущие хлопья медленно оседали на землю.