— Лилея? Вот откуда мне знакомо твоё имя! — она ударила себя по лбу, сокрушаясь. — Об этой катастрофе гудела вся империя. Писали везде, обсуждали на каждом углу. Даже сёстры в пансионе об этом перешёптывались.
— В той катастрофе было много раненых. Я уводил летун как можно дальше, но оторванное крыло, упав на землю, решило иначе — унесло с собой жизнь Марко, друга Гордиана. Все промахи конструкторского бюро свесили на меня. Император оказался обидчивым — не простил этого позора. Меня лишили лицензии на все полёты как последнего неудачника.
— Шрамы… Твои шрамы на теле — они оттуда?
— Да.
Она глубоко вздохнула, встала из‑за стола и подошла ко мне. Тонким пальцем коснулась отметины на виске и неожиданно нежно поцеловала.
— Прости, что заставила вспомнить весь этот ужас.
Я перехватил её за талию и посадил к себе на колени. Погладил тонкое запястье. Она притихла.
— Теперь ответь мне: что тебя связывает с Колдреем?
— Так… Ничего особенного. Росли, учились в одном пансионе. Пытался за мной ухаживать — отказала. Добавить больше нечего, — замолчала и поникла.
Но такие, как Ив, врать не умели. Она точно что‑то недоговаривала.
— Ива? — она не отреагировала. Я коснулся подбородка и повернул лицо девушки к себе.
— Повёл неподобающе, — и она убрала мою руку.
— Расскажи. Тебя никто не осудит.
Она выдохнула, решаясь:
— Это произошло в прошлом году на балу «Белых роз». На этот праздник Винсент выбрал меня своей парой. Мы много танцевали, хохотали, вспоминали детские шалости. В конце, по традиции, выходили в сад и запускали воздушные фонари в ночное небо — с самыми сокровенными желаниями. После расходились по парку и прощались со своим детством: девушки снимали ленты с волос, парни — шейные платки и повязывали на деревья в знак благодарности к этой земле, которая их взрастила.
Колдрей догнал меня по дороге в общежитие и предложил пройтись. От праздника пьянило голову — я не заподозрила ничего страшного. «Это же Винс, мой друг. Он не может поступить со мной плохо», — так я наивно думала.
Не успела опомниться, как Винс толкнул меня к стене хозяйственного корпуса. Казалось, что его глаза затянуты мраком, а силы столько, словно воин бездны вселился в него. Сдёрнул платье до самой талии… — тут она запнулась, но я и сам понял, что имела в виду. — Пыталась кричать, но он зажал рот, придавил всем телом и… задрал подол…
Ив задрожала от неприятного воспоминания и отвернулась от меня.
— Винсент потерял контроль. Если бы не Тайра… Вот тогда мы впервые напились зерновой.
Она сползла с моих колен и вышла из кухни. Я остался один. Пальцы в кулаках хрустнули.
«Обязательно сверну шею этому недоноску», — пронеслось в голове.
Наполненный ненавистью, я встал со стула, уже не так остро чувствуя ноющую боль в груди. Ненависть — хорошее чувство: придаёт силы двигаться дальше и бороться. Вышел из кухни.
Ив стояла за дверью, обхватив себя руками.
Хм. Не ушла. Не оставила.
Молча притянул её к себе, обнял за плечи. Она обхватила меня за пояс, и мы отправились в наши комнаты.
Рассказав свои грустные истории, мы осушили боль друг у друга, выжгли её из воспоминаний и развеяли пепел. Неизвестно, что приготовило нам будущее. Но мы будем друг у друга — может, рядом, может, на расстоянии. Вместе, связанные невидимыми нитями.
Последующие дни проходили тихо. Мы боялись спугнуть наше зыбкое счастье. Вдруг кто‑то услышит, а времени так мало…
Подскочил на кровати от тревожного стука в дверь. До конца не понимая, что происходит, открыл.
Она стояла в наскоро накинутом на плечи тонком халате, из‑под которого виднелась телесная сорочка с кружевным подолом. Ив дрожала, в глазах — колючий испуг.
— Элай, я слышу… Слышу песню. И… меня словно кто‑то зовёт. Ты как‑то спрашивал. Что это значит?
Я обнял её. Самому было страшно.
— Впервые её слышишь?
— Да.
— Это призывная песнь. Услышишь ещё два раза — и уйдёшь из этого мира. Но никому не известно, сколько будет времени между зовами: день, неделя, месяц. У всех по‑разному, и я не знаю, от чего это зависит.
Она заплакала так отчаянно, что в моих глазах заблестела влага — от собственного бессилия и злости. Подхватил её на руки и отнёс в постель. Свою. Целовал заплаканное лицо, забирая с каждой слезинкой страх. Она обняла меня так по‑детски, ища во мне защиту и спасение. А мне было больно от собственной бесполезности.