Мы дружно закивали.
— Вот только у нее есть один недостаток. Я могу перемещать предметы силой воли, для даосов это детские игрушки, а я был лучшим, но я не мог пошевелить ни одним членом. Я мог переместить в пространстве только целую статую. Хорошо еще, что я быстро это понял, и мое тело еще не успело остыть. Я вернулся в него и придумал себе второй вариант. Он был не так красив, собственно говоря, он был слеплен из кусков камня, дерева и крепился прочными лианами, зато он мог шевелиться. Вот только с речью была проблема. Для того чтобы говорить, нужны легкие, гортань и прочее, о чем я имел, и до сих пор имею, весьма смутное представление. И я нашел выход. Самый естественный выход в горах Поднебесной, которые уже в те времена были насквозь пропитаны волшбой. Телепатия. Конечно, пришлось потрудиться, чтобы наладить двустороннее общение, особенно, когда приходилось общаться с несколькими собеседниками. Вот как сейчас. Да вы должны были бы заметить. Ведь не все из вас из Верхней Волыни. Вот вы, молодой человек, на каком языке слышите мою речь?
— На верхневолынском, — пожал плечами Янош. — С тех пор, как Вацлав помог мне его усвоить, он стал для меня родным. Язык, конечно. Впрочем, Вацлав тоже.
Каменная обезьяна досадливо пожала плечами.
— Вы слишком хорошие колдуны, господа, с вами сложно. Я даже не спрашиваю у вашей жены. Она имеет такой вид, словно вообще разучилась говорить на своем египетском диалекте.
Милочка согласно пожала плечами.
Сунь У-кун изобразил печальную улыбку и тяжелый вздох.
— Так вот, господа, некоторое время я жил среди людей, потом еще некоторое время жил среди обезьян, а потом почувствовал, что даже то, легкое тело, нужно как-то перемещать. Накопленная за годы моей жизни в виде живого существа сила иссякла, ту, что я получал от света солнца и звезд, я почти полностью расходовал на поддержание жизни моей души. Тогда я ушел в горы, под предлогом заняться самоусовершенствованием, и принялся копить силы. Точнее, не ушел. Идти я уже не мог. Меня отнесли туда мои подданные — обезьяны. И оставили там, чтобы забыть обо мне навсегда. А я остался, чтобы постепенно, по крупицам, копить силы и думать. За годы жизни, а прожил в мире я около шестисот лет, у меня накопилось много тем, которые требовали серьезного размышления в тишине и покое. Вот тогда-то я и увлекся учением Гаутамы Будды. Лет за пятьсот мне удалось накопить достаточно сил, чтобы их хватило на путешествие на Запад, в Индию. И вот, в один прекрасный день, я сошел с горы и пошел к людям. За эти годы про меня напрочь забыли. Про меня, самого знаменитого святого отшельника! И мне не удавалось никого заинтересовать этим походом. Еще хорошо, что в Поднебесной всегда было много чудес. Где-нибудь в Европе меня бы приняли за плоды неумеренного потребления горячительных напитков. Видя это, я понял, что если я хочу заинтересовать людей, мне нужно найти сподвижника. Желательно, монаха. В одном из монастырей, куда я обратился, мне согласились помочь, и дали мне спутника — толстого, ленивого монаха, которого не интересовали ни учение даосов, ни учение Кун-цзы, ни учение Гаутамы. Его волновали только жратва и покой. Но настоятель приказал ему сопровождать меня и он, так и быть, согласился отойти от ворот. Не буду рассказывать, к каким ухищрениям мне пришлось прибегнуть, чтобы заставить этого ленивца двигаться. Скажу лишь, что за время довольно короткой дороги туда и обратно, я израсходовал силу, которой в прошлый раз мне хватило на добрых пять сотен лет. Впоследствии, он вывернул эту историю наизнанку и представил дело так, словно это он внезапно проникся благодатью и тащил меня на аркане. Он только не сказал зачем. Затем чтобы охранять его? Вздор. Кто бы позарился на такого никчемного жирного борова! Кстати, это именно с тех пор я не могу смотреть, как люди едят. Надеюсь, вы не обиделись, что я отказался прийти к вам на завтрак.
— Нет, — я покачал головой, и это слегка прояснило мои мысли. — А вы что, совсем ничего не едите?
— И мог бы, да не хочу, — хихикнул Сунь У-кун. — Это был бы простой перевод добра, даже без промежуточного этапа — превращения его в дерьмо.
— А как же… — начал было я, но осекся. Мне же только что четко сказали, что он каменный, обедать ему не надо, ужинать тоже. Я подумал, что еще год назад и я бы не отказался от такой жизни, а потом вспомнил вкус пирога с капустой и мясом, который печет домоправительница Вацлава, вкус кофе, которое так замечательно варит Милочка и вкус персиков, которые Пушьямитра резал на кусочки и подавал мне, и я подумал, что в еде все-таки что-то есть.