— Я еще не думал об этом.
— И правильно делали. Подождите, я сейчас все расскажу. Итак, господа, я стал живой легендой и ко мне потянулись ученики. Все знали, что я отрешился от мирских радостей, поэтому мне приносили довольно любопытные сувениры в качестве платы за учение. Кто-то принес туфли из цветов лотоса, кто-то золотой панцирь, кто-то шлем, а один вельможа привез кусок нефрита в форме яйца с горы Цветов и плодов.
Я ахнул.
— Как раз к тому времени мое родное тело стало доставлять мне массу хлопот. Оно было до крайности истощено, поражено какими-то довольно-таки мерзкими накожными болезнями и язвами. Я решил вырезать из камня себе новую оболочку, подолговечнее. Дело в том, что душа, существуя вне тела, не способна надежно контактировать с окружающими. Я проверял. И я, с помощью своих учеников, занялся резьбой по камню. Точнее, занялись то ученики, я лишь указал, какой формы должно было стать мое новое вместилище. Я сказал, что желаю принять форму существа, которое не отягощено человеческими пороками. И добавил, что хотел бы стать царем, над такими людьми. Мои ученики сказали, что таких людей нет. Я же указал им на обезьяну Ху-сунь. Мне она нравилась, ведь мы, в своем роде, однофамильцы. И вот, мои ученики вырезали для меня вот эту оболочку. Она прекрасна, не так ли?
Мы дружно закивали.
— Вот только у нее есть один недостаток. Я могу перемещать предметы силой воли, для даосов это детские игрушки, а я был лучшим, но я не мог пошевелить ни одним членом. Я мог переместить в пространстве только целую статую. Хорошо еще, что я быстро это понял, и мое тело еще не успело остыть. Я вернулся в него и придумал себе второй вариант. Он был не так красив, собственно говоря, он был слеплен из кусков камня, дерева и крепился прочными лианами, зато он мог шевелиться. Вот только с речью была проблема. Для того чтобы говорить, нужны легкие, гортань и прочее, о чем я имел, и до сих пор имею, весьма смутное представление. И я нашел выход. Самый естественный выход в горах Поднебесной, которые уже в те времена были насквозь пропитаны волшбой. Телепатия. Конечно, пришлось потрудиться, чтобы наладить двустороннее общение, особенно, когда приходилось общаться с несколькими собеседниками. Вот как сейчас. Да вы должны были бы заметить. Ведь не все из вас из Верхней Волыни. Вот вы, молодой человек, на каком языке слышите мою речь?
— На верхневолынском, — пожал плечами Янош. — С тех пор, как Вацлав помог мне его усвоить, он стал для меня родным. Язык, конечно. Впрочем, Вацлав тоже.
Каменная обезьяна досадливо пожала плечами.
— Вы слишком хорошие колдуны, господа, с вами сложно. Я даже не спрашиваю у вашей жены. Она имеет такой вид, словно вообще разучилась говорить на своем египетском диалекте.
Милочка согласно пожала плечами.
Сунь У-кун изобразил печальную улыбку и тяжелый вздох.
— Так вот, господа, некоторое время я жил среди людей, потом еще некоторое время жил среди обезьян, а потом почувствовал, что даже то, легкое тело, нужно как-то перемещать. Накопленная за годы моей жизни в виде живого существа сила иссякла, ту, что я получал от света солнца и звезд, я почти полностью расходовал на поддержание жизни моей души. Тогда я ушел в горы, под предлогом заняться самоусовершенствованием, и принялся копить силы. Точнее, не ушел. Идти я уже не мог. Меня отнесли туда мои подданные — обезьяны. И оставили там, чтобы забыть обо мне навсегда. А я остался, чтобы постепенно, по крупицам, копить силы и думать. За годы жизни, а прожил в мире я около шестисот лет, у меня накопилось много тем, которые требовали серьезного размышления в тишине и покое. Вот тогда-то я и увлекся учением Гаутамы Будды. Лет за пятьсот мне удалось накопить достаточно сил, чтобы их хватило на путешествие на Запад, в Индию. И вот, в один прекрасный день, я сошел с горы и пошел к людям. За эти годы про меня напрочь забыли. Про меня, самого знаменитого святого отшельника! И мне не удавалось никого заинтересовать этим походом. Еще хорошо, что в Поднебесной всегда было много чудес. Где-нибудь в Европе меня бы приняли за плоды неумеренного потребления горячительных напитков. Видя это, я понял, что если я хочу заинтересовать людей, мне нужно найти сподвижника. Желательно, монаха. В одном из монастырей, куда я обратился, мне согласились помочь, и дали мне спутника — толстого, ленивого монаха, которого не интересовали ни учение даосов, ни учение Кун-цзы, ни учение Гаутамы. Его волновали только жратва и покой. Но настоятель приказал ему сопровождать меня и он, так и быть, согласился отойти от ворот. Не буду рассказывать, к каким ухищрениям мне пришлось прибегнуть, чтобы заставить этого ленивца двигаться. Скажу лишь, что за время довольно короткой дороги туда и обратно, я израсходовал силу, которой в прошлый раз мне хватило на добрых пять сотен лет. Впоследствии, он вывернул эту историю наизнанку и представил дело так, словно это он внезапно проникся благодатью и тащил меня на аркане. Он только не сказал зачем. Затем чтобы охранять его? Вздор. Кто бы позарился на такого никчемного жирного борова! Кстати, это именно с тех пор я не могу смотреть, как люди едят. Надеюсь, вы не обиделись, что я отказался прийти к вам на завтрак.
— Нет, — я покачал головой, и это слегка прояснило мои мысли. — А вы что, совсем ничего не едите?
— И мог бы, да не хочу, — хихикнул Сунь У-кун. — Это был бы простой перевод добра, даже без промежуточного этапа — превращения его в дерьмо.
— А как же… — начал было я, но осекся. Мне же только что четко сказали, что он каменный, обедать ему не надо, ужинать тоже. Я подумал, что еще год назад и я бы не отказался от такой жизни, а потом вспомнил вкус пирога с капустой и мясом, который печет домоправительница Вацлава, вкус кофе, которое так замечательно варит Милочка и вкус персиков, которые Пушьямитра резал на кусочки и подавал мне, и я подумал, что в еде все-таки что-то есть.
Сунь У-кун, протелепатил мои сумбурные мысли, состроил печальную гримаску и кивнул, соглашаясь.
— Вы правы, Яромир, я многое потерял. А стоит ли то, что я нашел, этой цены, право же, я не знаю. Мне не доступен вкус еды и питья, аромат цветущего сада, ласки жены. Да у меня и никогда не было ни жены, ни возлюбленной.
Я невольно убрал руку с талии Милочки и взял ее за руку. Сунь У-кун заметил мой жест и обратил на меня понимающий взгляд каменных глаз.
— Поэтому я и не мог понять сущности ваших взаимоотношений. Я прочитал мысли госпожи Джамили, что она ждет ребенка, и что вы уверены, что не можете иметь детей, и попросил Венедима заверить вас в отцовстве. Мне и в голову не пришло, что вы ни на миг не усомнитесь в этом.
Я ласково сжал пальцы Милочки. Под бесстрастным каменным взглядом я не решился поцеловать ее руку, или обнять и прижать к себе. Сунь У-кун кивнул.
— Спасибо за деликатность. Я же говорил, что вы наделены редким даром понимания и сопереживания. Весьма нетипично для короля, кстати сказать. Мой младший современник Цинь Ши Хуан-ди гораздо более типичен.
— Отнюдь, — возразил Всеволод. — Он просто олицетворяет собой другую сторону этого вопроса. Он, так же, как сейчас Яромир, осуществлял правление железной рукой. Вот только Яромир облек свою железную руку в бархатные перчатки. И еще неизвестно, как повел бы себя Яромир, поставь он перед собой цель добиться господства в Европе.
— Границы мешают, — подсказал я.
— Нет, — бесстрастно возразила каменная обезьяна. — Характер. Книгу Шан Яна читали многие, но взялся воплощать его учение лишь Цинь Ши Хуан. И сочувствие изображают тоже многие, но оказать реальную помощь без лишних, никому ненужных слов, способны единицы. Но оставим это, я хочу закончить свою сказку. Итак, господа, я удалился в горы, в один из даосских монастырей и там, не тратя на это значительных усилий, сначала изучал книги, посвященные учению Гаутамы, потом, когда я постиг сущность этого учения, я занялся сравнительным изучением мировых религий. Все было хорошо, пока я рассматривал развитие каждого конкретного этико-философского учения, но вот когда я попытался найти общее для всех имеющихся учений, я имею в виду на тот момент, то есть на середину шестнадцатого века по вашему счету, я нашел только одно. Все эти религии и учения утверждали власть богатых над бедными и призывали бедных смириться со своей участью и безропотно работать на богатых. Даже идеи утопистов не блистали новизной. Всем этим философам для хорошей жизни нужны были рабы. Если они и призывали к свободе, то исключительно для себя лично. А для других ее они признавали ровно в тех рамках, в каких она не мешала вышеозначенным философам. Так было, пока до моей обители не дошел коммунизм. Эта религия призывала к всеобщему равенству и братству уже при жизни и обходилась без рабов. Но вот беда — для осуществления равенства и братства ей требовался новый человек. Старый же ну никак не годился. И в этом я был солидарен с основоположниками коммунизма. Недаром же я в поисках идеального человека, остановил свой выбор на обезьяне Ху-сунь.