Интуиция меня не подвела. Вот не надо было с ним связываться. Как я и подозревала с самого начала, этот любимец по кличке Пятнышко сдох. И теперь, переискрив, как салют в небе, эта мертвая сволочь переродилась в умертвие на толстых лапках. Вроде котик как котик, каким был — таким остался, пока глазки красным загоревшиеся не открыл и не зевнул, показав восторженной публике отросшие трехсантиметровые клыки.
Пятнашка медленно поднял голову, облизнулся и посмотрел на замершего в ужасе хозяина жутковатыми глазами. Потом окончательно добил селян, сказав замогильным голосом:
-— Ну, мяу, что ли.
Первым скакал лягух, причем с такой скоростью, что просеки в кустах оставались.
Потом, задрав юбку, бежала я. И мне было глубоко плевать, что выше пяток, ноги некультурно в этом мире демонстрировать. Пардон, жить захочешь — не так оголишься.
А за нами несся усопший ныне Пятнашка, мявкая глубоким баритоном:
—Меня подождите. Вы в ответе за тех, кого воскресили.
Ну а замыкали торжественный забег крестьяне с вилами.
Оторваться от душевных проводов нам удалось только минут через пятнадцать, когда мы попросту скатились в овраг, обвалив на себя гору прошлогодних листьев. Притворились мертвыми даже мы с лягухом. А Пятнашке и изображать из себя ничего нового не надо было. Он примостился между нами, и пользуясь тем, что мы даже пикнуть не могли, стал вылизывать лягуху морду. Ласковый при жизни был кот, что могу сказать.
Лягух попробовал возмущаться, но я цыкнула, на вилы-то хотели меня поднять, а не его. Хотя и его отпинали бы не по-детски.
Для пущей осторожности полежали еще с полчаса, пока до нас доносились восторженные вопли деревенских.
Когда голоса затихли, я сбросила с лица щекочущие нос сухие листики и спросила:
— Фамильяр ты мой верный, объясни мне, неразумной, какого рожна кот в умертвие превратился? Что-то я не понимаю.
— А я откуда знаю? Да хватит меня вылизывать!— стал отпихиваться лягух,— в его голову я залезть не могу. Только в твою.
Кот поднялся, отряхнулся, лизнул лапу, выпустив огромадные когти, и заговорил.
— Я же по жизни безотказным был. И в люльке меня качали, и в пеленки заматывали, а вишь как. В душе видимо хотел чтобы не меня псы деревенские, а я их на деревья загонял. —закончил философствование Пятнашка,—И куда мы теперь двинемся?
У меня в голове опять звякнули новогодние колокольчики и я в ужасе посмотрела на умертвие.
Из моей груди вырвался долгий, тоскливый стон.
Третье письмо деду, который все берега попутал у себя на Севере сидючи.
« Дорогой Дедушка! Я не поняла! Это типа тот самый котик на толстых лапках из моего новогоднего желания? А ничего что он уже помер? Это из той серии, что на тебе Боже, что самому негоже. Может у тебя забывчивость старческая началась, может тебе витаминки для мозгу попить, Церетон тот же. Ты с мужем моим будущим поаккуратней желание выполняй. Договорились? Твоя Анжи.»
Лягух тоже был не в восторге и недовольно осмотрел почившего питомца:
— Ты чего надумал? У тебя своя хозяйка есть, то есть была. Иди отсюда, мне одному Анжи своей неразумной мало.
—Не прогоняйте меня. Я же социальный. И жутко для вас полезный.
Лягух настороженно, но вопросительно поднял волосатую бровь.
— Меня не надо кормить, а также я могу охранять твое жирное тельце, — и умертвие оскалилось. Страшно стало даже мне от его доброй улыбки.
Фамильяр пару минут обдумывал слова мертвого кота, потом пробурчал, что он совсем не жирный, а накачанный, но смирившись, что нас теперь трое, обратился ко мне:
— Анжейка, ты больше руки свои кривые не распускай. Не надо больше нам никого и ничего исправлять. Кажется, я понимаю, почто правитель на тебя охоту объявил. Ты же что попало можешь сотворить. Угроза ты для королевства. И хватит лежать, вставай давай. Есть хочу.
— Эй, Пятнашка, а ты зайца поймать сможешь?—спросил он умертвие. — Мы с Анжейкой зажарим его и сожрем.
Пятнашка потянулся во всём своем мертвом теле и снисходительно сказал:
— Друг мой белоснежный, во-первых, убийство претит моим моральным нормам, а во-вторых, даже если бы я добыл вам несчастного зайца, вы его со шкурой сырого съели бы? Не наблюдаю я у вас ни ножа, ни артефактов для розжига.
Лягух засопел, признавая правоту умершего философа, потом прыгнул ко мне и пнул нетерпеливо лапкой:
— Вставай, кому говорят. Пошли еду искать.
Нет, положительно, с этим фамильяром надо что-то делать. Надувать его через соломинку—замучаешься, легких не хватит. Надо искать другие орудия устрашения.
И пошли мы лесами темными, рощами дремучими. Ноги сбила так ,что лучше бы две смены в больнице отработала.