Поручик уже ездил в автомобилях, попавши в грядущее, — но так уж сложилось, что в броневике оказался впервые, а потому не в силах был совладать с откровенным любопытством. Благо серьезных разговоров не велось. «Сильна машина, — не без уважения думал он, слушая ровное урчание двигателя. — Выехать бы на такой где-нибудь в русско-турецкую кампанию и пустить длиннющую очередь по башибузукам…»
И тут же отогнал эти мысли, прямо-таки панически испугавшись: знал уже, чем они могут кончиться… Во всех подробностях знал теперь две истории, когда оказавшиеся безответственными люди пытались — пусть и с самыми благими, как им казалось, намерениями — изменить правильную линию времени…
Порой он ловил на себе взгляд генерала — не то чтобы подозрительный или пытливый, просто какой-то непонятный.
Можно бы даже сказать, с симпатией смотрит его превосходительство. Неужели мы все-таки прекрасно знакомы там, дома?
Или, быть может, это кто-нибудь из тех, кто придет в батальон лишь годы спустя? Тогда Савельев и не может узнать генерала сейчас, они попросту не знакомы еще… Одно можно сказать с уверенностью: пышноусый полковник ему нисколько не напоминает кого-то из сослуживцев — но и с ним опять-таки предстоит познакомиться год-другой спустя. И если так произойдет, нужно ведь ничем себя не выдать, утаить все, что знаешь… Сами по себе генерал с полковником принадлежат правильной линии, это с падением метеора Время пошло вразнос…
— Останови, — распорядился генерал.
Водитель оглянулся, прекрасно его понял — и затормозил прямо напротив сидевшего на обочине, в высокой траве, человека. Невысокий, пожилой, изрядно плешивый, в неизвестном Савельеву вицмундире какого-то гражданского ведомства — правый рукав почти оторван, вицмундир перепачкан копотью и кирпичной пылью, лицо и большая лысина тоже в саже. Взгляд застывший, мутный, отрешенный от всего сущего. Ну, конечно, обитатель дальней окраины, один из немногих уцелевших…
— Вам не нужна помощь, сударь? — громко окликнул генерал.
Человечек в вицмундире не шелохнулся. Трудно сказать, видел ли он сейчас вообще броневик. Медленно поднял руку с зажатым в ней прямоугольным штофом зеленоватого стекла, упер горлышко в прыгающие губы, сделал несколько больших глотков так, словно воду тянул — хотя даже на расстоянии разило сивухой.
— Благодарю за участие к мирному обывателю, господа черти, — выговорил он внятно и громко, все так же уставясь куда-то сквозь них. — Езжайте уж ладком, куда вам там удобнее… Вы и так на славу постарались…
Покривив губы, генерал распорядился:
— Поехали…
Рыкнул мотор, пьяненький, потерявший себя человечек остался позади. А далеко впереди почти вертикально тянулись к небу столбы черно-белесого дыма — толстые и тонкие, неисчислимые. Горели пригороды — там, где нашлось чему гореть.
Вскоре они оказались на городской окраине. Остро, густо тянуло гарью — в ней, казалось, смешались запахи от всего сгоревшего, что только бывает на свете. В воздухе, словно загадочные снежинки, кружили мириады невесомых черных хлопьев — они, колыхаясь, во множестве опускались на сидевших в броневике людей, первое время их брезгливо смахивали, но потом смирились и словно бы перестали замечать, кителя и фуражки понемногу покрывались черными вонючими пятнами.
Дальняя окраина особым разрушениям не подверглась — у иных домишек лишь сорвало крыши, повалило ворота и заборы, другие, самые ветхие, рухнули кучей ломаных досок. Попадались кое-где и совершено целые строения, разве что лишившиеся вышибленных воздушной волной оконных стекол.
Кое-какая жизнь тут теплилась — но не скажешь, что особенно и разумная… Бродили с ошалевшим видом вывалившие языки собаки, на рухнувшем ветхом заборчике непринужденно разместилась свинья с поросятами, брела вдоль домов понурившаяся лошадь под дугой, волоча за собой единственную оглоблю. У поваленных ворот наполовину рухнувшего домика сидел старик, неторопливо затягиваясь трубочкой, его устремленный в никуда взгляд был столь же пуст и безумен, как у того чиновничка. Слышался женский плач, там и сям по дворам бродили ошалевшие люди, оглядывая причиненные их убогому хозяйству разрушения с тупым и отрешенным видом.
А вон там гораздо веселее… Из выбитых окошек приземистого дома с опасно покосившейся крышей доносилось какое-то остервенелое треньканье балалайки, несколько пьяных голосов вразлад, но с немалым воодушевлением выводили: