— А как так быстро рифму подбирать?
— Рифмующихся слов не так уж и много, со временем типовые рифмы просто запоминаешь. Но тут есть одна проблема. Если все время петь, то отложенные для осмысления идеи и просто воспоминания не смогут прорваться к переосмыслению, и голова начнёт болеть. Поэтому надо следить за фантазией и мыслями, если вдруг появляются воспоминания или разные мысли, их нельзя прогонять, а надо обдумать. Можно прямо в песне. То есть если вспомнился какой-то человек, то после восхваления травы поёшь: «А в лагере военном, на завалинке думает отец о сыне в походе дальнем, в руке у него кружечка с ястребом, в голове мысли тревожные». Это если об отце подумалось. И опять же — отзываться о людях только в уважительном или хвалебном тоне. Никогда не оскорблять и уничижительно не отзываться, иначе песня к тебе вернётся и будешь со всеми говорить оскорбительно даже тогда, когда не хочешь.
— А если всё время возвращаются мысли об обидах от некоторого человека, и не хотят прекращаться, как их ни подавляй?
— А это уже явление другого порядка. Это твоя животная часть нашла в памяти момент, когда ты был недоволен своими действиями, и требует изменить настройки так, чтобы ты выработал такой образ поведения, при котором и выживание обеспечивалось бы наилучшим образом, и ты был доволен правильностью своего поведения. Этот образ поведения она запишет в твою память так, что ты будешь его воспроизводить в похожих обстоятельствах ещё до того, как успеешь подумать.
— Так он же может не подходить к новым обстоятельствам.
— А животное поведение такое. Оно очень часто заставляет человека делать то, что не соответствует обстоятельствам. Гнев, оскорбления… А потом думаешь: «И зачем я говорил все это?». Но тебе пока рано осваивать эту теорию. Попробуй лучше спеть дорожную песню.
Я неумело затянул:
— Вот высокий холм, вид прекрасный с нём, небо голубое над холмом висит, с холма далеко прекрасно я видит…
— Так, ты ещё и вопить не умеешь. Это ты свои возможности на одну десятую используешь. Попробуй выпускать воздух и поиграть связками. Добивайся такого эффекта, чтобы они вибрировали как можно сильнее. Начни со звука «и».
Я принялся тянуть «и-и». Одрамас не выдержал и показал, как находится наиболее громкое звучание. Я попробовал, и теперь получилось и у меня. После этого он тут же потребовал пропеть все остальные гласные звуки.
— А теперь будем учить песню на языке Западного Поля на звук «и».
— А что, в Поле много языков?
— Больше сотни, если считать только распространенные. А теперь песня…
В этой песне звуков «и» действительно было много. Потом мы учили песню на звук «а» и «э».
Поднявшись на очередной холм, Одрамас поднёс ладонь к глазам. Присмотревшись, он сказал:
— Это твои боевые товарищи… Они сейчас будут сильно извиняться, что бросили тебя, для них это большое бесчестье. Пресеки в корне и скажи, что прощаешь. Я вижу тех, кто будет мне не рад. Так что я тебя ненадолго покину. Встретимся позже. Не говори им обо мне. Ирме можешь сказать.
С этими словами Одрамас исчез в траве, как будто его и не было. Удивительный человек.
Я столбел на холме довольно долго, кочевники — союзники ехали медленно, понурив головы. Заметив меня, они ускорились и развернулись. Надо заметить, конная лава в триста человек, несущаяся на тебя одного — то ещё зрелище.
А вот к чему я не был готов, так это к тому, что они свалятся у моих ног с той же поспешностью, с какой мчались, и начнут кланяться.
— Не надо кланяться! Я вас прощаю, поехали дальше! — в панике закричал я.
Сработало. Кочевники взлетели в сёдла и поехали дальше с куда более весёлым настроением. Меня устроили на место рядом со старшим отряда.
Оказывается, они после ночной паники обнаружили, что меня нет, и вернулись искать. Не найдя никого, они уже представляли, как будут объяснять моё отсутствие моему отцу, господину Ирме и командующему. Они им всем клялись, что в первую очередь будут заботиться обо мне и обязательно вернут хотя бы тело.