Фио чувствовала себя ребенком, которого какой-то надоедливый дед нудно учит жизни, рассказывая очень скучную историю. Ее стало поташнивать, когда молодой человек с виду столь широких взглядов заговорил о художниках как о высших существах. К ней все это не имело ни малейшего отношения, но не зная, что возразить, а также из вежливости она беспрепятственно пропускала слова Эскрибана мимо ушей.
— Я убежден, что великой миссией искусства является дальнейшая эволюция человека путем сотворения для него все новых и новых органов, ведь каждое произведение искусства — это новый орган, будь то цветок или пейзаж; это кость или плоть, которую зритель должен присовокупить себе. Своеобразная хирургия. Которая, конечно же, не обходится без боли.
Фио спросила его, что он думает о Шарле Фольке. Герине прервал свой монолог и вспомнил, что у него гостья. Шарль входил в число его друзей. Само собой разумеется, их взгляды на искусство, жизнь и лучшие парижские after-hours не совпадали, но сам Шарль был удивительным человеком. И Герине никогда не скажет о нем дурного слова, даже если его работы все же коммерческое искусство, массового спроса, а его представления о жизни просто смехотворны.
— Шарля я обожаю, — заявил он. — Однажды он украл у меня метафору.
— Он украл у вас метафору?
— На одной вечеринке я сказал, что искусство напоминает упаковку презервативов, найденную среди обломков разбившегося самолета. Но я на него не сержусь. Напротив, для меня большая честь, что мои слова понемногу входят в разговорную речь.
Фио всерьез заскучала. Ее уже перестал забавлять выпендреж этого самоуверенного молодого человека. Пелам не кормлен с самого утра, а еще немного, и она пропустит следующую серию «Супершара». К тому же она проголодалась; последний раз она ела в полдень, когда Шарль Фольке пригласил ее пообедать в «The Portait Restorant», чтобы заодно обсудить «ретроспективу» ее работ, запланированную на март. Вспомнив об этом, Фио не смогла удержаться от улыбки. Впрочем, она уже привыкла к потокам громких слов и к своеобразной дислексии, свойственной этим людям искусства, которые склонны писать с большой буквы каждое второе слово. У нее выработалась невосприимчивость к комизму всех этих претензий. Ее не прельщали внешний блеск и пышность; просто, оказавшись среди людей, которые так серьезно к себе относятся и для которых искусство — жизненно важный вопрос, она из вежливости не позволяла себе опровергать то, во что они верили. В конце концов они ведь не опасны, не подкладывают бомбы, а сколько есть всяких других сумасшедших, которые верят в инопланетян, и вообще…
Шарль Фольке, все так же избегая чересчур прямых выражений, поведал ей, что весьма важные, влиятельные и образованные люди восхваляли ее творения, эти скромные работы, которые она написала без всякой задней мысли, просто чтобы заработать на хлеб и свои нечастые вылазки в кино. Но она не могла запретить им оценивать свои работы, тем более что оценивали они их крайне высоко. Врожденная учтивость не позволяла ей развеивать надежды, которые на нее возлагали.
— Хочешь канапе с фуа-гра? Я их приволок с одного фуршета. Ненавижу фуршеты.
— Нет, спасибо.
— Знаешь, — признался Эскрибан, заглатывая разом пару канапе, — меня мучает чувство вины, когда я ем мясо.
— Но вы все равно его едите. Это не очень логично.
— Ты не понимаешь: я чувствую свою вину. Это гениально! Обожаю! В наше время, когда уже дозволено все, у нас так мало возможностей ощутить себя аморальными. Знаешь… У меня есть один потрясающий проект. Мы все должны объединиться, но не в партию, а скорее в сообщество индивидуальностей. В этакую связную и бессвязную сеть, альтернативную и бесконечную. Существование в обществе — это ловушка. Я бы сказал так: жить, а не существовать. Понимаешь, что я имею в виду? Нужно жить, а не существовать. Знаешь, я с самого начала был уверен, что мы с тобой поймем друг друга.
Фио сочла его пессимизм явно преувеличенным. Попрощалась с ним и вернулась домой. Час спустя Герине продолжил дискуссию, позабыв на какой-то миг, что коллега-собеседница ушла. Он раздавил недокуренную сигарету об одно из своих полотен и пришел к выводу, что ему нечего бояться загадочной девочки: она явно не отнимет у него статус эксперта маргинальности, он останется единственным управляющим своего маленького бизнеса по торговле радикальностью взглядов. А значит, трахать ее нет никакой необходимости. Секс и любовь являлись самыми эффективными средствами борьбы с соперницами по ремеслу, позволяя их нейтрализовать. Он даже подозревал, что влюбился в свою бывшую невесту потому, что она была художницей, способной его превзойти; а с помощью любви можно восторжествовать и над любимой, и над ее искусством. Кстати, тогда это хорошо сработало: за все время их связи она не создала ничего стоящего.