Эмма повернулась к Уолтеру. Через разразившийся гвалт она сказала:
«Он танцевал zebekiko, танцевал для себя. Понимаешь, это — kefi, сильные эмоции, которые должны найти выход…».
Странно почувствовав на себе чей-то взгляд, Эмма огляделась. Официанты носились между столиков, разнося retsina и ouzo. Музыканты настраивали инструменты. И тогда она увидела его за столом так близко, что он, должно быть, услышал ее… Ника Уоррендера, сидящего рядом с темноволосым греком и человеком, который, судя по длине и цвету волос, был Дамьеном. Белые сатиновые панталоны Дамьена сегодня уступили место джинсам.
Музыканты заиграли снова. На середину площадки выскочили в танце двое молодых парней. На головах у них были стаканы с вином. Это было настоящее зрелище. Аудитория взорвалась аплодисментами. Танец следовал за танцем. Один танцор в кульминационный момент вскочил на стол. Потом музыка изменилась, и Эмма узнала мелодию hassapiko. В этом танце двое или трое мужчин должны были двигаться, положив руки друг другу на плечи, и сменять ритм шагов, подчиняясь давлению левой руки ведущего на плечо партнера.
Восхищенная, Эмма наблюдала, и в памяти всплывали картины детства, когда греки — друзья ее родителей — танцевали. Дрожь пробежала по ее телу, когда она увидела следующих танцоров, выходивших на площадку. Это был грек из-за соседнего столика, Дамьен и Ник Уоррендер. Едва дыша, она смотрела, как трое мужчин двигаются в медленном красивом ритме hassapiko. Они танцевали, положив руки друг другу на плечи. Ноги чуть согнуты, тела склонены, их сосредоточенность казалась близкой и напряженной и производила впечатление сжатой пружины. Музыка взлетала и падала каскадом вместе с их шагами. И затем, сдерживаемое напряжение прорвалось. Они прыгнули в разные стороны. Темноволосый грек похлопал Ника по плечу.
Музыка начала ускоряться. Через гром аплодисментов кто-то выкрикнул: «Sirtakil». Это был танец, в котором мог участвовать любой. Все повскакали на ноги, Эмма поспешно поднялась.
Рядом с ней Уолтер произнес:
— Давай-ка пойдем отсюда!
— О, нет! — запротестовала она. — Мы пришли танцевать!
Эмма оказалась между полной женщиной и невысоким лысым мужчиной. Через секунду они уже были в людской цепи, извивающейся по залу. Столы торопливо сдвинули к самым стенам. Уже начала двигаться вторая цепь. Прошли годы с тех пор, как Эмма последний раз танцевала «sirtaki», но движения приходили инстинктивно, ее шаги становились более уверенными вместе с ускоряющейся мелодией. Те, кто не танцевал, хлопали в ладоши. Смеясь от наслаждения быть частью этих людей, Эмма подхватила песню, слова которой возвращались к ней на крыльях памяти.
Когда танец закончился, Эмма остановилась, переводя дыхание. Полная женщина сказала что-то, но Эмма не смогла ее понять. Уолтер нашел убежище за столом в дальнем конце зала и пытался привлечь внимание официанта. Кто-то схватил ее за руку. Это был насмешливо улыбающийся Дамьен. Сегодня на нем не было золота, за исключением наручных часов.
— Еще раз привет! Я вижу, тебе это понравилось. Кто это там с тобой?
Эмма указала туда, где сидел Уолтер, и сделала движение в его сторону, но Дамьен задержал ее.
— Выпей со мной, — сказал он, щелкнув пальцами парню, который проходил мимо с подносом, полным стаканов. — Ouzo для девушки, которая танцует сиртаки не хуже тебя самого! Как продвигаются поиски?
— Ты тоже неплохо танцуешь, — сказала Эмма. — Что до моих поисков, как ты это называешь, — так себе. Девушка действительно жила в Аджио Стефаносе какое-то время. Но где она сейчас, можно только догадываться. Возможно, она уже покинула Крит.
— Я показывал снимок, который ты дала мне, — сказал он. — Один или два человека считают, что могли видеть ее, но ничего определенного, ничего такого, за что можно было бы зацепиться. И это было где-то перед Рождеством.
— Очень мило с твоей стороны, — сказала Эмма. — Да, это совпадает.
Он одарил ее скорбной улыбкой.
— Зато здесь нет ничего радостного. Я беспокоюсь за нашего друга Ника.
Как всегда, когда кто-нибудь произносил при ней его имя, Эмму охватила нервная дрожь. Она наклонилась над своим стаканом, чтобы скрыть внезапный румянец, который окрасил ее щеки.
— Почему это?
— Он скучен и мрачен, насколько это только возможно, хуже, чем когда-либо, и собирается возвращаться в Лондон раньше, чем планировал. Изводит себя из-за этого несносного ребенка, который все собирается становиться греком. Почему бы старине тоже не сделаться совсем греком, найти хорошенькую гречанку, и обосноваться здесь?