Царевна Софья приняла челобитную от стрельцов и, «утешая их свирепства и дерзость», повелела выдать в московские слободы царскую грамоту, а также воздвигнуть на Красной площади памятный столб. По приказу боярина князя И.А.Хованского и его сына текст грамоты был быстро размножен и выдавался в «разных местах без записок» в приказных книгах. Жалованные грамоты выборные стрельцы большинства полков получили в тот же день. Писаны они были «на александрийских листах за царственными красными печатями». Получив «индульгенцию», служилые понесли грамоты «на главах» в приказ Надворной пехоты и «велели по церквам звонить в колокола, а ис приказу, доколе несли в съезжия избы, тогда играла музыка поход». Аналогичные документы поступили и в другие московские слободы, но гораздо позже и без всякой помпы. Знак стрелецкой «доблести» — каменный столб сооружался «с великим поспешанием» под присмотром полковника И.Е.Цыклера и полуиол-ковника И.Г.Озерова. Исполнен он был наподобие шатра, покрытого «черепицею муромленою». На каждой из четырех сторон были прикреплены луженые медные листы, на которых «уставным писанием со златою прописью во царском именовании» были выгравированы тексты, повторяющие жалованную грамоту от 6 июня.
Само содержание челобитной и составленной на ее основе царской грамоты свидетельствовало о том, что создавались эти документы без какого либо участия горожан «неслужилого чину». Кроме общих требований оградить «всяких чинов людей» от незаконных притеснений начальников, взяток и волокиты служащих приказов все остальные положения этих документов касались только повседневной жизни служилого люда. Надворная пехота добивалась и получила согласие на увеличение выплаты подъемных денег с 2 до 3 рублей на человека, на запрет делать из их жалованья «вывороты» на «всякие приказныя полковые строенья», работать на полковников, их «друзей» и других начальных людей. Также запрещалось брать деньги за дворы и «недослуженаго» с отставных стрельцов, вдов и стрелецких детей. Особо оговаривался порядок наказания виновных из числа стрельцов и солдат: «А винным наказанье чинить по розыску с подлинным свидетельством, смотря по вине, кто чего достоин, при пятидесятниках и десятниках, а салдатов при урядниках. А кнутом их, надворные пехоты и салдат, на Москве без нашего, великих государей, указу из Стрелецкого приказу, и в полкех и в городех без ведома бояр наших и воевод им, полковником, не бить».
Значительное место в документах было отведено вопросу контроля над поступлением в казну денежных доходов, из которых должны были выплачиваться деньги по майскому челобитью стрельцов и солдат. Служилый люд настаивал на том, чтобы у денежного сбора «в приеме и в расходе» стояли выборные из числа посадских, гостей и торговых людей. На себя эту обременительную казенную службу они брать не желали, и, более того, требовали передать посадским целовальникам прием и раздачу стрелецкого хлеба, что ранее входило в обязанности выборных людей от стрелецких приказов. В ответ тяглецы черных слобод били государям челом в том, что для них, «людей скудных и должных и от постоев и от пожаров разоренных», новая служба будет крайне обременительна. Правительство, не смея перечить мятежникам, решило привлечь в целовальники помимо чернослободцев людей из дворцовых и казенных слобод. Такое решение задевало интересы значительного числа прожиточных горожан всех московских слобод и не могло не вызывать раздражение диктатом стрельцов. Роптали и состоятельные торговые люди, для которых согласие правительства не давать им более «в долг», т. е. в кредит, государевой казны7, создавало серьезные трудности в осуществлении коммерческих операций.
В лице «лучших» горожан власти приобретали надежных союзников, так как многие тяглецы «в то время были в шатости». Выше уже говорилось о том, что к восставшим стремилась примкнуть и часть холопов, но стрельцы 6 июня дали письменное заверение, что «у них с ними, боярскими людьми, ни с кем приобщенья никакова и думы нет», и отныне будут они «во всем всякого добра хотеть со всякою верностью безо всякие хитрости», Однако и правительство, и мятежники лукавили, давая друг другу обещания. Стрельцы с особым вниманием и большой тревогой прислушивались к тому, что говорят в народе. «Огонь ярости гневной» вызвал среди восставших извет крещеного татарина Матвея Леонтьева, который донес на троих бояр князей Одоевских, якобы те замышляют «стрельцов половина разослать по городом, а другую половину перевешать в Москве около Землянова города», О том, что «хотят бояре стрельцов переводить всякими вымыслы» прокричал «государево слово» и ярославский посадский человек Иван Биязев. Но под пыткой оба признались в ложности своих доносов. Леонтьев заявил, что пошел на этот шаг из-за малого «корма», а Биязев хотел «в Московском государстве смуту учинити» и «выжещи Москву».