В тревожном ожидании находилась в это время и вся Москва. На действия стрельцов повлияли известия, полученные от пойманного «ис походу» Г.П,Языкова. Придворный сообщил мятежникам, что «надворную пехоту бояре Одоевские и Голицыны хотят со многим собранием рубити». Оправдывались самые худшие ожидания, волновавшие служилый люд еще с начала лета. Не желая сдаваться без боя, стрельцы и солдаты разобрали оружейные запасы, хранившиеся на Пушечном дворе, и вооружили «многих людей» из числа посадских. На улицах настроили надолбы, а детей и жен своих свезли в Белый город. Днем и ночью по всей Москве слышалась стрельба, которую стрельцы вели ради устрашения возможного неприятеля.
Правительство, еще не уверенное в своих силах, продолжало бомбардировать мятежников царскими грамотами с призывами оставаться верными своему обещанию служить «без всякого сумни-тельства». Такие документы поступили в стрелецкие и солдатские полки 18 и 19 сентября. На следующий день в Москву была послана очередная грамота, но на этот раз тон ее был совсем иным. Власти уже требовали от стрельцов и солдат, чтоб они «от смятения престали, всполохов и страхования на Москве не чинили» и в дело Хованских не вступались. Также стрельцам предлагалось прислать выборных «для челобитья дел своих», намекая тем самым на необходимость принесения «повинной». Такой поворот объяснялся тем, что накануне в Троицу прибыл архимандрит Чудова монастыря Андриан, который, по поручению патриарха, известил царевну Софью о том, что стрельцы били челом государю с просьбой вернуться в столицу, «аунихде никакова умысла нет». Все свидетельствовало о том, что в настроениях восставших наступал перелом. Думному дворянину Л.Т. Голосову, посланному с грамотой 20 сентября, было велено сообщить, как стрельцы воспримут эти требования, и что «против того говорить учнут и учнетца у них делать».
В случае дальнейшего неповиновения мятежников, правительство планировало перейти к более решительным действиям. На протяжении всей осени к указанным местам сбора из разных уездов стекались тысячи городовых дворян, детей боярских, рейтар, солдат, пушкарей и иных служилых людей. Помимо Государева полка, укомплектованного в основном дворянами московских чинов, расположившихся на посаде у Троице-Сергиева монастыря, предполагалось также разместить в 30–40 верстах вокруг Москвы еще четыре полка, в которые вливались ратные люди из соседних уездов. До конца октября полки оставались на ближайших подступах к столице в Черкизове, на Рогоже, в Бронницах и на Вяземах, однако эти масштабные военные приготовления так и остались невостребованными,
После того, как 21 сентября стрельцы ознакомились с очередной царской грамотой, привезенной Л.Т.Голосовым, они стали сотнями днем и ночью приходить к патриарху и просить заступничества со словами: «Чесо ради великие государи Москву покинули, все же государство и нас без управления оставили, яко мы и между собою не знаем, что содеяти, а хотят нас бояре с холопи своими без остатку всех искоренить». К боярину М.П.Головину стрельцы обратились с просьбой направить в Троицу двух человек из их числа, чтобы «тамо милости у государей попросити, еже бы изволили их братье быти в поход лутчим людем, колики изволят». На это прошение с государева двора последовало распоряжение прислать в монастырь по 20 выборных от каждого полка.
Вновь в стрелецких слободах началось смятение. Стрельцы и солдаты боялись, что в пути их представителей побьют ратные люди, и просили дать в сопровождение кого-нибудь из архиереев. Вечером 25 сентября колонна «лутчих людей», насчитывавшая около 400 человек, двинулась из столицы к Троице-Сергиеву монастырю. Сопровождали делегацию митрополит Суздальский и Юрьевский Илларион и стрелецкий полковник М.Ф,Ознобишин. По дороге стрельцы, видя, как к Троице идет «множество всяких чинов служилых людей», не раз пытались повернуть назад, но сопровождавшим удавалось их отговорить. И все же нервы у некоторых выборных окончательно сдали, когда процессия достигла села Воздвиженского.