– А в горнице у вас очень тепло. Не сделалось ли чего-нибудь худого?
– Нет, отец мой, все благополучно!
– А где Наталья Петровна?
– Она все еще гуляет с братцем.
– До сих пор гуляет! Да как же это, Варвара Ивановна? Я братца ее встретил одного на улице, вскоре после обеда. Он сказал мне, что Наталья Петровна осталась с тобою.
– Ох, Василий Петрович! Как бы ты знал, как мне тяжко и горько! Ума не приложу, что мне делать, окаянной. Лукавый меня попутал!
– Как, что это значит?
– Покаюсь тебе во всем, как отцу духовному. Только не брани меня, кормилец мой!
– Ради бога, скажи скорее, Варвара Ивановна, что сделалось?
– А вот видишь, батюшка. Ты сегодня с мужем шептался, как мы шли от обедни. Я и пристала к нему: скажи, о чем вы шептались? Он долго не говорил. Однако ж я на своем поставила. Он, вишь ты, без вишневки обедать не может. Мне в голову и приди: не дам ему вишневки, пока всего не перескажет. Он крепился, крепился, да наконец мне все и рассказал; не велел только говорить Наталье Петровне.
– А ты, верно, не утерпела, Варвара Ивановна? Так ли?
– Согрешила, грешная! Хотела было ее утешить и сказала только, что матушка ее жива и здорова; а она и привязалась ко мне. Я ей больше ничего не открыла. Пусть провалюсь сквозь землю, если я лгу! Она сама догадалась. Побледнела, задрожала да и кинулась вон из горницы. Я за ней. Куда тебе! И след простыл! Выручи меня из беды, Василий Петрович, помоги как-нибудь, отец родной!
– Встань, Варвара Ивановна, встань! Как тебе не стыдно в ноги кланяться!
– Батюшка ты мой! Не встану! Мне совестно даже глядеть на тебя.
– Не заметила ли ты, по какой улице и в которую сторону ушла Наталья Петровна?
– Невдомек, отец мой.
– Она, верно, пошла к Милославскому! Дай Бог, чтоб я успел остановить ее.
Бурмистров сбежал с лестницы и, вскочив на свою лошадь, пустился во весь опор по берегу Яузы к мосту. Он вскоре скрылся из глаз Варвары Ивановны, смотревшей из окна ему вслед.
Опять раздался стук у калитки. Вошел в горницу брат Натальи. Бедная Лаптева принуждена была и ему покаяться в своем согрешении. И тот бросился опрометью в погоню за сестрою.
Наконец еще стучат в ворота. «Ну, это муж, сердце чувствует!» – шепнула Варвара Ивановна, вскочив со скамьи и отирая платком пот с лица.
– Куда ушел хозяин? – спросил решеточный приказчик, войдя в горницу. – У ворот сказали мне, что его дома нет.
– Не приходил еще домой! – отвечала Варвара Ивановна.
– Да где ж это он до сих пор шатается? Уж солнышко давно закатилось, пора бы, кажется, и домой прийти. А ты хозяйка, что ли?
– Хозяйка, батюшка.
– Кто еще у вас в доме живет?
– Приказчик Ванька Кубышкин да работница, Лукерья.
– А еще кто? Чай, дети есть?
– Были – мальчик и девушка, да от родимца еще маленькие скончались.
– А нет ли еще кого в доме?
– Жила у нас крестница моего сожителя, Ольга Васильевна Иванова.
– Где ж она?
– Пропала, батюшка.
– Пропала? Как так? Давно ли?
– В стрелецкие бунты, отец мой.
– В бунты? Да кто тебе сказал, что были бунты?
– Слухом земля полнится! Да вот и соседа нашего стрельцы ограбили.
– Врешь ты! Не смей этого болтать. Бунта никакого не было. Не только говорить, и думать об этом не велено, а не то в Тайном приказе язык отрежут.
– Виновата, батюшка! Мне и невдомек, что бунтов не было. Мое дело женское.
– То-то женское. У бабы волос длинен, да ум короток, а язык и волосов длиннее!
– Длиннее, батюшка, длиннее! Как твоей милости угодно.
– А подана ли челобитная о пропаже?
– Не знаю, отец мой. Об этом у мужа спроси.
– Чего ты указываешь! Без тебя знаем, у кого спросить! А какова приметами крестница?
– Невдомек, батюшка. Волосы, кажись, рыжеватые, глаза иссера карие, рот как быть водится и нос как быть водится.
– Ну, ну, хорошо! Засвети-ка фонарь да ступай за мной.
– Куда? Зачем, отец мой!
– А тебе что за дело? Скорей поворачивайся!
Варвара Ивановна, дрожа, как в лихорадке, пошла в находившуюся на конце двора, подле огорода, поварню, достала огня и засветила фонарь. Лукерья, спавшая на полу, приподняла голову, поправила впросонках лежавшее у нее в головах толстое полено и снова заснула.
– Где лестница на чердак? – спросил приказчик. – Что глаза-то на меня уставила? Показывай лестницу!
Лаптева, едва передвигая ноги от ужаса, вошла с двора в сени и отперла дверь на чердак. Подходя по двору, приказчик закричал:
– Эй, вы! Не зевать! Двое встаньте у ворот. Никого не выпускайте и не впускайте! Ты, Сенька, встань у погреба, ты, Федька, у конюшни, а ты, Антипка, гляди, чтоб кто с двора через забор не перелез.
Войдя в сени вслед за Лаптевой и приблизясь к двери на чердак, приказчик продолжал: