Сопровождавший пана трубач дожидался его в сенях. Услышав шум, он осторожно подошел к двери, немного растворил ее, высунул свое лицо и обомлел от удивления, увидев, с каким неистовством ротмистр, посланный для переговоров, выплясывал мазурку!
— Не помешался ли пан? — сказал он про себя. — Что с ним случилось?
Струсь, увидев выпученные глаза, поднятые брови и разинутый рот трубача, вдруг остановился, недоделав самое отчаянное па.
— Что тебе надобно, Гржимайло? Откуда ты взялся? — спросил он с досадой.
— Это вы, пан?
— Конечно, я! Что за глупый вопрос? Убирайся к черту! Откуда ты мог здесь взяться?
— Как — откуда взяться! Я с вами приехал, пан, для переговоров.
— Дьявольская бомба! — закричал Струсь, ударив себя ладонью по лбу. — Совершенно забыл! Во всем этом виноваты вы, обворожительная панна. Слушай, Гржимайло! Если ты заикнешься, пикнешь в лагере о том, что ты здесь видел, то не быть тебе живому; я тебя изрублю!
— Слушаю, пан.
— Убирайся на свое место. Видите ли, панна, вы меня совсем с ума свели. Но вы устали, кажется, сядьте.
Он подвел Лидию к скамейке, взял потом свою саблю и надел на себя.
— Это, кажется, дом начальника крепости? — продолжал он.
— Так точно.
— Где же хозяин дома?
— Я уже сказала вам, что он не хочет вступать в переговоры.
— Не хочет!.. Он в этом раскается: скажите ему это от меня. Вы, кажется, сестра его?
— Да, сестра.
— Скажите ему, что мы возьмем крепость штурмом… что мы не оставим в Угличе камня на камне…
— Какой вы злой, пан.
— И это вы так спокойно слушаете?
— Я уверена, что вы не исполните вашей угрозы: вы так добры и любезны. Еще скажу вам, между нами, что крепость взять невозможно.
— Кто вам это сказал? Нет на свете крепости, которая бы против нас устояла.
— Мой брат говорит, что вы напрасно будете хлопотать около Углича.
— Увидим!.. Повторяю, что он раскается в своем упрямстве. Я уверен, впрочем, что он сам давно уже отчаялся в спасении крепости и притворяется спокойным, чтобы не устрашить вас.
— Быть не может. Он никогда не притворяется. Не стыдно ли вам, пан, так пугать меня?
— Вам опасаться нечего: я вас беру под свою защиту.
— Благодарю вас. Но, кажется, в вашей защите мне не будет нужды.
— Я возьму вас в плен, панна. К стыду моему, должен признаться, что вы уже прежде меня взяли в плен. Вы это, без сомнения, заметили, должны были заметить. Я увезу вас в Польшу, отведу вам в моем замке лучшие комнаты, буду слугою, рабом моей пленницы… буду угождать вам, веселить вас, исполнять все приказания, все прихоти ваши, и если сердце моей пленницы еще свободно, если мое нежное внимание успеет тронуть ее — я буду счастливейшим человеком в мире! Я холост, знатен, богат. Множество красавиц льстились надеждой завлечь меня в свои сети, но до сих пор сердце мое сохраняло независимость; до сих пор я жил только для войны и для славы. Пора успокоиться, пора подумать о семейном счастье. До свидания, моя прелестная пленница!
— Пока я еще свободна, а вы… мой пленник. Если я вам в самом деле нравлюсь, если вы точно хотите исполнять все мои желания, то докажите искренность всех уверений ваших исполнением моей первой просьбы.
— Приказывайте, повелевайте, панна.
— Отступите от Углича и уйдите от него подальше.
— Как мило вы шутить умеете, панна! Нет, нет, участь Углича решена: берем его штурмом, и вы — моя пленница! Скажите, однако же, начальник крепости решительно не хочет переговоров?
— Решительно не хочет.
— Хорошо! Прощаюсь с вами. Прошу вас ничего не опасаться: вы под моей защитой. Никто из наших не прикоснется и к краю вашего платья.
— Я уверена в этом, потому что вы не возьмете Углич.
— Позвольте, панна, мне оставить вам что-нибудь на память.
Струсь в это время вспомнил о фате и башмаке, которые он нашел в загородном доме, где Каганский назначил свою главную квартиру. Ему пришла мысль: не Лидия ли потеряла эти вещи? Когда он пил из найденного башмака за здоровье неизвестной красавицы, которую он хотел непременно отыскать в Угличе, то в голове его составился идеал красоты. Лидия так близко подошла к этому идеалу, что Струсь, вспомнив о фате и башмаке, тотчас решил: это она, непременно она! Желая увериться в справедливости блеснувшей мысли, он спросил Лидию:
— Не потеряли ли вы чего-нибудь за городом?
Лидия удивилась такому вопросу. Когда-то, гуляя по берегу Волги, она потеряла платок. Вспомнив об этом, она отвечала Струсю: