Тут же стоял большой жбан с квасом, настоянном на мяте, чебреце и других ароматных травах. Али черпнул его ковшом и плеснул на раскаленную каменку, чтобы поднять температуру в парильне.
Душистые, густые клубы пара отпрянули от раскаленных камней и заполнили помещение, быстро рассеиваясь, исчезая из виду и оставляя после себя только приятную, влажную теплоту и здоровый, бодрящий аромат.
Вошел Алексей.
После первых омовений явился сюда и Гаден с какими-то флаконами, баночками, мазями.
Он доставал оттуда понемногу, что ему было надо. Сперва мазал себя и Нарышкина, чтобы удостоверить в отсутствии всяких вредных начал. Затем наносил мазь на кожу больного. Али принимался осторожно и сильно втирать мазь с тем искусством, каким отличаются только восточные банщики-массажисты.
-- Можно ль попаритись теперя? -- спросил Алексей, как и все москвичи, очень любивший это ощущение.
-- Немного можно, государь. Я побуду рядом, послушаю, как сердце у вашего величества. А уж когда попрошу, немедленно сходите...
-- Ладно, не дитя я малое и не старец столетний... Ишь, ровно младенчику дневалому, в пуху лежать не велишь ли, -- ворчливо заметил Алексей, подымаясь на самый верх полка в клубах свежего, ароматного пара.
Это Али приливал квасу на каменку, зная вкусы Алексея.
И минуты не прошло после первых взмахов веником над разгоряченным, покрасневшим телом Алексея, когда Гаден, все-таки державший пульс, крикнул:
-- Буде... Держи... Помоги... Свести надо... Как бы не сомлел...
И осторожно почти снесли они вниз довольно грузное тело Алексея, почему-то ставшего словно еще тяжелее. Он, правда, не сомлел, не потерял сознания, но почувствовал сильное головокружение, истому, мешавшую двинуть хотя бы одним суставом, лишающую всяких сил. Состояние было и приятно и как-то томительно.
"Не умираю ли? -- пронеслось в уме Алексея. -- Так, сказывают, перед смертью, когда душа с телом расстается, человеку бывает...".
Уложив царя на диван в предбаннике, все трое осторожно, но решительно стали растирать и осушать его мягкими "платнами". А Гаден и понюхать дал из флакона освежающей эссенции.
Алексею стало совсем хорошо.
-- Буде, полно... Один пусть хто... -- совсем раскрывая глаза, которые до того были полузакрыты, негромко сказал царь. -- Хорошо мне... Ничево... Малость в голове заметило... А теперь совсем ладно. Как давно не было... Вот байня-то и на пользу, уж говорил я.
-- Так, так, ваше величество... Все верно... А, прошу милости, и помолчите немножко... Ну, чево вам говорить. Мы и так сделаем, што надо вашему величеству. А теперь, после мытья -- полежите тихо себе. Ну, и еще лучше буде государю моему... Ну, лежите же себе...
И Гаден снова осторожно покрыл, укутал до лица Алексея. Дал знак Али. Тот ушел в парильню, тихо стал за дверью возиться, все приводя в порядок. Врач и Нарышкин присели в уголке и молчали.
Протянувшись всем телом, царь закрыл глаза, которые сами невольно стали смыкаться, и скоро заснул, убаюканный полной тишиной, нарушаемой только плеском воды, проливаемой за дверью мовником.
Проспал он около часу и проснулся совсем освеженным, почти здоровым. Даже бледно-серый оттенок, за последнее время покрывающий лицо царя, уступил место более здоровой розоватой окраске.
-- Без тебя, сам я себя вылечил, -- улыбаясь, сказал Алексей лекарю, который с Нарышкиным помогал ему одеваться.
-- Бог тебя вылечил, ваше царское величество. Бог -- все может. Захочет -- и сами больные себя лечить да пользовать начнут... А нам, слугам Ево, лекарям да дохтурам -- Он другое дело пошлет... Я бы и рад. Разумеешь сам, великий государь: какое легкое дело наше? Вылечил -- так больной говорит: он сам себе помог. Бог ему помог. А не вылечил -- больной и все ево родичи говорят: лекарь заморил. Такая уж правда живет на свете...
-- Ну, не ворчи, старый колдун. Не станем тебя порочить. Всем скажу: Жидовин меня вылечил... Наживай с людей деньгу... Вот, и хрещен ты, два, не то три раза, слышь, хрещен... И католиком был, и лютером, бают. Теперя -- православным стал... А все жадность Иудину из себя вымыть не можешь...
-- Што делать, государь... Бог велит брать пример с избранников Ево, следовать заветам Помазанных Пророков Его. А ведь, писано есть: "Имеющий много -- получит и то, што на долю нищих приходится...". Так цари делают. Берут у слабых князей у своих. Берут у соседних владык-государей. И мечом и умом -- всяко берут чужое... Своей земле величье и силу несут. И знают, что Бог тово хочет... А почему же бедному лекарю не делать так, как делают большие господа? Он тоже хочет свой угол украсить, своему роду -- силы дать, чтобы навеки процветал и дом и род его. Тако же и Господом Богом предсказано. За што же Иуда?.. Почему же о грехе стяжания сказывать изволишь, государь? Але ж, я не предаю... Я честно свои грошики заробляю...
-- Да буде тебе, старый ворчун... Не взаправду, ведай, я... Сам знаешь, мил ты мне. Не первый год при мне... Али не приладился.... Али -- позолотить надо язык тебе, штобы не так бойко вертелся... Ладно. Скажу там казначею: выдаст тебе Ромодановский пару рублевиков... Молчи лих...
-- Челом бью государю моему на милости. Я же знаю, доброе сердце у великого царя моего. А обиды я и не имел... Я так говорил от Писания. Или нельзя говорить от Писания... А на милости -- втретье челом бью, государь.
И ликующий лекарь снова отдал земной поклон царю.
Несколько дней бодрее обычного чувствовал себя Алексей.
В день именин сестры Татианы, 12 января, он посреди всей семьи простоял литургию в дворцовой церкви преподобной мученицы Евдокии. Бояре, жильцы дворцовые и приезжий чин -- все поздравляли именинницу в лице царя, и он отдаривал их "именинными пирогами", по обычаю.
На неделе -- смотры были воинские. После них -- собрались во дворце и стрелецкие головы с полуголовами и полковниками, и иностранцы-полковники солдатских и рейтарских, конных полков, с другими старшими начальниками.
Петр, которого отец взял с собой на выход, с особым любопытством разглядывал иноземных, статных, нарядно одетых начальников.
Из иностранных военачальников, вызванных в Россию для борьбы с Польшей еще царем Михаилом, мало уже осталось в Москве. Многие выбыли в боях, умерли в мирное время. Другие, прослужив условленный срок, не получая тех выгод, каких ожидали, подписывая договор, выезжали обратно на родину, за рубеж, покидали "варварский" край, где жить было и неудобно, и недостаточно прибыльно.
Но едва кончилась Тридцатилетняя война, на Западе очутилось множество испытанных воинов, офицеров и рядовых, которые умели только воевать, совершенно потеряли всякую связь с мирными обывателями и их жизнью.
И Алексей, поддерживаемый в своих замыслах Матвеевым, стал созывать этих героев без знамени под московские стяги, предлагал им обучать и вести в бой русские рати, обещая за это вакантным кондотьери щедрое жалованье, и земли, и свободу веры, и право по окончании срока без помехи вернуться на родину.
Конечно, кто казался менее пригоден, того и не держали. Но полезных людей или таких, которые по своему положению, как Патрик Гордон, -- получали много важных и тайных сведений о стране, о ее силах и слабых местах, -- таких людей всеми правдами и неправдами уже не выпускали из пределов царства, не останавливаясь перед самыми крайними мерами.
Около 1661 года, как раз перед войной за Малороссию, прибыло в Москву особенно много военных инструкторов со всех концов Европы.
И сейчас, на приеме у царя, почти все они стояли пестрой толпой, где тевтоны, и англосаксы, и шотландцы с датчанами составляли главное ядро.
Полковник Крауфорд, приехавший на Москву из Польши еще с тридцатью офицерами, стоял в первых рядах, на полголовы превышая даже рослого майора Патрика Гордона, такого красивого в его наряде "гайлендера". Низенький, коренастый, с ногами колесом, кавалерийский капитан Павел Менезиус дополнял собой эту группу. Его красное лицо, покрытое рубцами и шрамами старых ран, скрашивалось большими голубыми глазами, ясными, как у мальчика.