Тает больной, как воск. Широкий костяк так и проступает из-под кожи, обтянувшей лицо и тело царя.
Кроме царских лекарей, Костериуса и Стефана фон Гадена, собраны к постели его все лучшие доктора Москвы, какие и в Немецкой слободе живут, и у бояр у некоторых, и при послах иноземных.
Долго совещались ученые доктора. Потом, покачивая печально головой, лекарь Иоганн Гутменч от имени всех остальных заявил Кириллу Нарышкину и Матвееву:
-- Ко всему надо быть готовым. Если што требуется по царству еще распорядить, лучче пускай бы исполнил то ево царское величество. А и святова причастия принята -- благое самое время есть... Долго таил недуг свой царь. Еще ранней спасти бы мочно... А теперь...
Лекарь не досказал...
Это было 28 января 1676 года.
В тот же день патриарх исповедал и приобщил Алексея, который ничуть не удивился предложению Натальи совершить это таинство.
-- Силы, здоровья прибудет тебе, свет Алешенька, коли примешь святых даров...
-- Да... Ладно же... Нешто я против... сам хотел... Видно, уж скоро...
-- И, государь, не думай, не тужи, не кручинь себя. Годы твои еще не старые... Всяку хворь одолеешь, -- глотая слезы, стараясь улыбкой ободрить мужа, уверяла царица. Но сердце не выдержало. Под предлогом, что надо к детям, она поспешила уйти и в соседнем покое вся забилась в потрясающем, беззвучном рыданье.
Кончилась исповедь, причастили Алексея.
-- Матвеева мне... А ранней -- Григория Ромодановского... Легше мне... Пока есть силы -- надобно приказ отдать... Скорее...
Явился Ромодановский.
Царь, выслав из опочивальни всех окружающих, заговорил:
-- Слышь, князь, вера у меня к тебе великая. Служил ты мне по правде, пока я жив был. И по смерти -- послужи. Обещаешь ли?
-- Не раз я тебе, государю, обет давал... И ныне снова, коли волишь, -- перед святым Крестом, перед ликом Божиим поклянуся: што повелишь, исполню. Хоша бы и смерть принять за то довелося...
-- Нет... Зачем помирать... Ты -- вон какой крепчак... Живи... Жить тебе надо... А я, вот... видишь, брате, помираю... Оно бы и не пора самая... Да, видно, воля Божия... Ох, тяжко и говорить то.
-- Передохни малость... Не труди себя так... Потише толкуй... Я разберу...
-- Да, и разборка невелика... Есть тамо у тебя казна моя царская... Не раз, как в поход собирался... Жив вернусь, нет ли -- чаялось... Вот я...
-- Так, государь... Давал мне хоронить и казну твою, и рухлядь хорошую, меха, парчи, ткани... Все цело... Не мало собралося... Сохранно лежит...
-- В приказе Тайном... в том покое, что я тебе показал, за дверьми за железными... Ну, ладно... А -- нихто не знает?.. не проведали?..
-- Кому знать, государь... Без глазу чужова все туды сношено. А заглядывать никому не мочно. Приказ даден... Словно бы там граматы особливо тайные государские ваши положены... И смертью покарать обещано, хто попытается... Не бойсь, государь. Поправляйся скорее. Все тобе сохранно сдам...
-- Э-хе... Какая уж поправка... Не мне ты сдашь... Царю новому... И то -- не сразу, гляди. Слышь, брате, не надумал еще я... Буду Господа молить, наставил бы меня: ково из сыновей благословить на царство...
-- Да, нешто Федор... Ево же, государь, вот год второй идет, и объявлял ты боярам, духовным властям и народу... Али...
-- Што ж, што объявлял. Что в летах он совершенных есть. Так это от нево и не отымется. А царем на Руси, мы, государи, умираючи, -- вольны, ково Бог нам укажет, постановить, хоша бы и не старшова... Бывали случаи... Да, ты стой... молчи... Не сдужаю много... Слышь, тута, в опочивальне -- ларцы стоят... да три укладки невелички... По-прежнему потайно, в ночи, што ли, -- снеси туды, где и другое все... И закрой по-прежнему... И заклянись не говорить, не давать ту казну, хоша бы царь али кто иной пытали тебя о ней... Молод Федор... Жадны бояре сильные... И родня вся женина, Марьи Ильинишны, покойницы. Сколь много им ни дай -- все расхитят... А придет час недоли... Беда пристигнет, война ли, мор ли, али иное Божье попущение, што казна пуста стоять будет, земля оскудеет... Ох, тяжко и слово сказать... Пожди... -- И, тяжело дыша, Алексей помолчал немного, потом снова заговорил: -- Вот в те поры -- и откроешь царю про клады про наши... А, храни Бог, тебя пристигнет час воли Божией -- перед кончиной сыну своему поведай... Тоже под клятвой... да со креста целованием... да...
Он не докончил, умолк.
Широко перекрестился Ромодановский на образа, стоящие в углу, достал из-за ворота рубахи нательный золотой крест и, целуя его, сказал:
-- Крест святой и мощи, кои в нем, целую на том, што все поисполню, как ты сказываешь. Не будет моей душе спасения, коли поиначу волю твою.
-- Ну, вот, спаси тя, Бог, награди, Спас милостивый... Мне словно легше стало... Теперя -- иди. Тамо Сергеич да тестенька... Кириллу зови сюды... Да... Нет... не надоть больше никого...
Ромодановский, сдерживая волнение, ударил челом, припал губами к руке, которую протянул ему царь, и вышел.
Когда Матвеев с Нарышкиным вошли к умирающему, Наталья, кое-как овладев собой, тоже проскользнула в опочивальню, опустилась у самых дверей на скамью, так что из-за полога над постелью царь не видел ее, и сидела тихо, неподвижно, с воспаленными, заплаканными, широко раскрытыми глазами, закусив губу, чтобы не разрыдаться. Ее постоянно веселое, розовое лицо теперь было покрыто багровыми пятнами и все пылало. А порою вся кровь отливала к сердцу, и лицо принимало сразу прозрачный, восковой оттенок, а тело трепетало от озноба частой, мелкой дрожью.
-- Што поизволишь, государь?.. Пришли мы, по зову твоему... Рабы твои... Дал бы Господь нам радости: жива-здрава скорей тебя узрети... Повели, государь, повыполним, -- первый обратился к царственному зятю старик Нарышкин.
Обычно этот тихий, не особенно умный, простой, мало образованный старик, помещик средней руки, только и находил отрады -- вкусно поесть и особенно изрядно выпить. Приподнятое от вина состояние было ему отрадно больше всего. Но сейчас новопожалованный боярин был совершенно трезв и печален. Даже какой-то инстинктивный страх проглядывал в бегающем взгляде его глаз, в напряженном положении головы и шеи, в поджатой губе, в связанных движениях, словно он сам подстерегал врага или ждал, что на него из-за угла нападет смертельный, непримиримый соперник и уничтожит одним ударом.
Старик понимал, что стоит на карте, что связано со смертью Алексея.
Удача -- значит регентство Натальи, его собственное безмерное возвышение... Упоение власти, наслаждение всеми благами мира без конца...
Неудача... О ней старался и не думать Нарышкин. Сейчас же холодный, липкий пот выступал на лбу, губы сохли, горло сжимало каким-то клубком... Язык не имел силы сделать движение, чтобы увлажнить пересохшие губы...
Раболепно склоняясь перед зятем, он вперил взор в больного, желая своим опытным стариковским взглядом уловить: как много еще осталось прожить зятю.
"Плох, и вовсе плох сердешный... Часочки, гляди, остались", -- сразу пронеслось в уме Кирилла, едва он вгляделся в Алексея.
И тот с чуткостью, присущей иногда умирающим, угадал и значение взгляда и мысли растерявшегося старика.
-- Да, тестюшка... Ныне сам видишь: крышка мне... теперя... Да и тобе не в долгих... Вот и порадь мне по чистой совести... отметая всяку корысть и кривду... всякое людское да мирское вожделение... Как мыслишь для земли бы лучче: Федору царство приказать... али...
-- Внучку... царевичу богоданному, Петрушеньке нашему... Вестимо, ему... ему, государь... Ишь, какого тобе Господь послал... Дитя -- што и нигде не сыщешь... Не беда, што мал... Найдется и для...
-- Так... ладно... Сдогадался ты, Кириллушка, о чем речь поведу. Да и я наперед ровно и слыхал, што сказать нам можешь... А вот вдругое спрошу, как мыслишь: силы станет ли, сберется ли ведьмочного люду столько, штобы и уберечь до совершенных лет юного царя-малолетка?.. И царству пораду дать, не завести междуусобицы, от коей и земля погибнуть может... Вот, помысли, по чести скажи... Оно, и то сказать... ранней бы мне самому многих бояр и властей опросить... Да, все думалось иначе... Не пора-де. Ан, пора и приспела... Так, говори уж...