-- Дело -- земское, великое! Истинно твое слово, княже. Так и спешить не след. С нами Бог. Знаешь. А поспешишь -- ино и людей посмешишь... Пускай наши вороги в зачинщиках будут на плохое... На них -- и Господь встанет.
-- А иное сказать: гостям поздним -- кости глодать, как латиняне пишут... Ну, да коли мое не в лад, я с им и назад... Делайте, как все надумаете...
И пылкий, самолюбивый юный князь Василий стал уже почти безучастно прислушиваться к общим речам.
Стали толковать о женитьбе молодого царевича. Наметить ему сразу невесту никто не решался, чтобы не подать повода к подозрениям в желании пробраться вперед. Но назвали целый ряд подходящих имен. Толковали о том, кому из присутствующих со своими друзьями придется взять на себя бремя некоторых должностей, если удастся свергнуть Хитрых с Милославскими и окончательно лишить их выгодных должностей и почета.
Тут, еще ничего не видя, многие стали огрызаться друг на друга, отпугивая от лакомых кусков.
-- И, бояре, што нам шкуру делить, медведя не сваливши? -- вовремя вмешался Артамон Сергеич. -- Хватит местов и кусков на всех... Еще и останется. Велико дело земское. Одних воеводств хороших сколько, не скажу уж про все Приказы да про дворовое дело... И здеся -- все разместимся... Свалить ранней врага надобно... А покуда -- к столам прошу милости, перекусить, чем Бог послал.
Сели за ужин. Но и здесь, то кучками, то все вместе -- вели разговор про то новое, что должно настать, едва смежит глаза навеки старый больной государь и займет престол новый, а то и два царя молодых.
-- Вдвоем бы их, чево лучче, -- предложил Матвей Апраксин. -- При кажном царе -- свой двор. Почету болей. И дела бы вершилися лучче, не в одной руке. Што един царь упустит, то другой либонь -- советники ево доглядят... И царице-матушке Наталье Кирилловне, аки правительнице при малолетнем сыне -- место буде пристойное...
-- Што ж бы... И так бы не плохо, -- подхватили голоса.
-- Ну, ладно... Все обсудим, обо всем померекаем. Ранней -- знать надо: што Бог даст... Сказано: повыждать надо; што же вперед заглядывать, -- возразили более осторожные, пожилые бояре.
Очевидно, у главарей все было решено заранее и обдумано. А на таком большом собрании, где не во всех были уверены, где надо было только наметить сочувствующих, подробно толковать о деле не желал никто.
И все-таки за полночь затянулась беседа и трапеза у Матвеева.
Но, кроме Матвеева и Богдана Хитрово, во многих еще домах в Белом Городе, в Китай-городе и в самом Кремле в эти дни собирались люди разных сословий, имеющие власть или отношение к царству, и судили о том, как быть, чего ждать, как поступать, если умрет больной царь?
У самого патриарха с ближними к нему людьми о том же толки шли. Все почти доносилось ко владыке, что на Москве творится. Он выслушивал, покачивая своей седой головой, и повторял:
-- Да буди воля Божья. Как Он сотворит, так и добро будет... Он -- старый Хозяин земли русской... Ево святая воля. А нам -- уповать подобает...
Наступило утро 29 января 1676 года.
Матвеев еще до зари был уже во дворце, на верху, вызвал царицу, которая не покидала больного, и, потолковав с ней и с врачом немного, так же тихо-тихо пробрался в царскую опочивальню, слабо озаренную всю ночь.
Хотя Алексей, пылая огнем, лежал словно в полузабытьи, Гаден успокаивал их невнятным шепотом:
-- И што ж такое, што жар?.. Такая болезнь. Разве бывает какая простудная хворь без жару?.. Все пройдет. Вот проснется государь, я ему дам питье одно хорошее... Он и совсем успокоится... Разве ж я первый день лечу государя, ага?..
-- Ладно, може, и правду ты говоришь, -- со вздохом отозвался Матвеев.
-- Господи, спаси, исцели государя, -- шептала Наталья. -- Всех бедных на Москве оделю, вклады великие сотворю на храмы, на обители... Боже, дай милости... Исцели болящего... С колен не подымаясь, все святыни обойду... Господи, самое дорогое, што есть, -- отдам на престол Твой... Помоги ему, Господи...
Сохли у нее от волнения губы, и лепет затихал, только глаза не отрывались от икон.
Так перед ними, прислонясь головой к скамье, не поднявшись с колен, и задремала Наталья.
Матвеев и врач не стали ее тревожить.
Врач ушел готовить свое питье. Матвеев, выслав очередного спальника, чтобы и тому дать передышку от ночного дежурства, откинулся головой на спинку кресла, в котором сидел, и против воли скоро задремал, но тревожным, чутким сном.
Так в тишине прошло около часу или двух...
За окнами стало светать. Но сюда не проходили лучи рассвета. Окна были плотно занавешены и закрыты.
-- Пи-ить, -- вдруг прозвучало едва слышно из того конца покоя, где стояло ложе царя.
Наталья и Матвеев сразу очутились на ногах и быстро подошли к больному.
-- Што изволил сказать, государь?..
-- Легше ли тебе, родимый мой, светик... Чево желаешь, скажи?..
Оба эти вопроса прозвучали в один раз. Узнав жену и Артамона, Алексей сделал слабую попытку улыбнуться им обоим.
-- Со мной... вы... тута... Добро... Пи-ить...
-- Пить государю. А я ж несу, вот, в самый раз, -- раздался голос Гадена, словно сторожившего за дверью этой минуты.
Бережно держа в руках причудливый флакон венецианской работы, наполненный питьем, он подошел к столику у постели больного, взял небольшой кубок, налил в него питья, отлил из кубка себе на ладонь, так что видели все, и Наталья с Матвеевым, и спальник, вошедший вместе с врачом.
Эту пробу из ладони Гаден проглотил в доказательство, что питье -- не ядовито и в нем нет "наговора".
Матвеев принял кубок, подал его Алексею. Видя, что больному трудно держать в руках что-нибудь, он поднес питье к губам царя, которому Наталья поддерживала голову.
Сделав несколько глотков, Алексей оторвался от краев кубка и снова опустился головой на подушки.
Матвеев вылил остатки питья себе на ладонь и так же, чтобы все видели, выпил их.
Наступило полное молчание. Только хрипло, тяжело Дышал больной, полузакрывши глаза.
Через несколько минут питье, очевидно, стало действовать.
Мертвенно-бледное, землистого какого-то оттенка, лицо Алексея немного оживилось, словно бы кровь заиграла под сухой, воспаленной кожей.
Он провел языком по запекшимся губам и увлажнил их немного. Дыхание стало ровнее, не так хрипло и тяжело.
-- Спаси тя, Боже, Данилко... Знаешь ты... свое дело... Ишь, с разу с единаво, легше мне стало... Ох, и от груди отвалило... А я уж мыслил: конец... Ништо... Всем -- свой черед... Видно, и мне... Полно, Наташа... Помни о сыне... Не убивайся так... Подь сюды... И вы... Сон я нынче какой видел... Вот, Данилко... Ты все знаешь... Растолкуй... -- Он замолк, чтобы передохнуть после долгой речи.
Царица и все, бывшие в спальне, окружили кровать. Наталья присела на самое ложе, в ногах царя.
Голова больного лежала на высоко взбитой подушке, и он заговорил медленно, но внятно, без особого напряжения:
-- Неспроста тот сон. Вещий. Вот и по сей час -- перед очами все стоит, што во снях привиделося... На площади, вот, я стою. Не то меня родитель покойный, не то я сам Федю нарекаю, вот, как год назад оно было... Иду я в облачении царском, в бармах, в венце Мономашьем... Бояре, Дума кругом, народ... Черно по всей кремлевской площади от народу... А под ногами у меня -- не то ковры и дорожки бархатные разостланы, не то живые цветы цветут... От духу ихняво -- голова кружится. Иду -- и думаю: вот, сыну царство сдам, сам на охоту поеду. И, словно бы Новогодье, осень такая ясная... {До Петра Новогодье справлялось 1 сентября.} День -- красный. Самая охочая пора... И -- на полпути покинул я тово, с кем был, сам словно на коня всел. Сокол у меня, мой Забой удалой, на рукавице...
Алексей, вспомнив о любимой своей соколиной охоте, еще больше оживился.
Даже глаза, блестевшие до тех пор тусклым светом, загорелись живее.
-- И вот, скачу я уж с ним по полю, вдоль Москвы-реки. Место -- знакомое... Ловы -- богатые... Взмыла цапля. За ней взмыл мой Забой... Она от ево, на угонки... Куды... Грудью бьет ее сокол... Глядь, а из цапли -- коршун матерой оборотился, не то иная птица злобная, и ну Забоя рвать... Не стерпело мое сердце... Я с коня в высь рвуся, словно бы сам туды кинулся на помочь... И -- чудо явилося...