Решив так, Матвеев прошел с царскими детьми в опочивальню, в которой теперь было гораздо меньше народу, чем перед появлением патриарха. Незначительные люди выскользнули в соседние покои, в сени. Остались только главные бояре. Был уже уставлен аналой для патриарха, дымилось тяжелое кадило в руках у протодьякона...
Алексей лежал в агонии, с потемнелым лицом, как бывает у полузадушенных людей. Гаден, подойдя к постели, только мог печально сообщить окружающим:
-- Отходит великий государь...
Наталья упала у постели и снова забилась в рыданиях.
Царевич Федор, которого подняли с его места, словно во сне, подошел к ногам постели, остановился там и, тупо уставясь в лицо умирающего отца, не произнес ни звука. Только из глаз его катились одна за другой холодные крупные слезы.
Патриарх начал служить краткую литию, возложил схиму на умирающего. Скоро Алексей совсем затих...
-- Скончался государь, -- снова негромко объявил лекарь, опуская руку покойника, в которой уже не ощущалось биение пульса.
-- Не стало солнышка нашево, государя -- великаво князя Алексия Михайловича. Блаженного успения сподобился он, солнце наше красное... Челом ударим, бояре, нареченному царю и государю нашему, великому князю и самодержцу всея Руссии, Феодору Алексиевичу на многая лета! -- громко первый объявил всюду поспевающий Петр Толстой.
И, перекатываясь из покоя в покой, перекидываясь за их пределы, на дворцовые площади, где послышались такие же клики, -- громкий гул поздравлений слился с надгробными рыданиями над новопреставленным рабом Бежиим царем Алексеем...
Едва только было объявлено воцарение Федора, новый царь, совершенно потрясенный всем, что пришлось пережить в такое короткое время, был уведен на его половину и лекаря настояли, чтобы он лег немедленно в постель.
А в том же помещении, в "деревянных хоромах" опочившего Алексея, в Передней палате, старейший из бояр и по годам и по роду, потомок князей Черниговских, почти восьмидесятилетний князь Никита Иваныч Одоевский приводил "к вере", то есть, к присяге новому государю всех, кто тут был налицо.
Князь Яков Никитыч помогал отцу.
Весть о смерти Алексея скоро разнеслась и по Кремлю и по Москве. Столовая палата тоже наполнилась боярами и служилыми людьми, желающими проститься с прахом покойника и принести присягу Федору. Сюда явился один князь Яков, и до рассвета шло целование креста и подписание присяжной записи, составленной также, как была составлена она при воцарении Михаила и Алексея.
Старик Одоевский, передохнув несколько часов, подкрепленный сном, проехал в Успенский собор, где также присягали всю ночь новому повелителю "всея Руссии и иных земель и царств"...
Федор совсем расхворался и не вышел к телу отца, выставленному в Архангельском соборе на короткое время для поклонения.
Когда же надо было хоронить отца, больной царь явился все-таки к погребению, сидя в кресле, которое комнатные стольники несли на руках, так же как и сани, покрытые черным бархатом, в которых, по обычаю, следовала за печальной процессией вдова покойного царя, Наталья Кирилловна.
Царица сидела в санях почти без чувств, припав головой к плечу провожающей дочку Анны Леонтьевны; заплаканное лицо Натальи было закрыто густой фатою.
Вопреки обычаю, Софья уговорила остальных сестер, и они все тоже вышли в траурных нарядах провожать к могиле гроб отца. Но, чтобы не нарушать благопристойности, царевны шли как бы инкогнито, смешавшись с толпой других боярынь и бояр, провожающих тело с рыданиями и стонами.
Не было обычной свиты вокруг царевен и наряд их ничем не выделялся среди остальных...
Только на одну ночь опоздал, не поспел к похоронам раньше еще вызванный из Астрахани, из своей почетной ссылки, Иван Михайлыч Милославский.
И сейчас же принял самое деятельное участие в правлении, к неудовольствию Богдана Хитрово, хотя и сам он, и тетка Анна Петровна, были тоже не забыты в первых милостях нового царя.
2 февраля была объявлена и разослана по городам царская грамота о вступлении на престол царя Федора Алексеевича. В ней говорилось так:
"Царь и великий князь Алексий Михайлович скончался в 4 часа ночи {То есть, по-нашему, около восьми часов вечера.}, на 30 генваря; а, отходя сего света, -- державу всея России пожаловал, приказал нам и на свой престол благословил нас, сына своего..."
Симеон Полоцкий в то же самое время сочинил и широко обнародовал "Прощание царя Алексия со всеми ближними ему".
Витиеватым слогом излагались прощальные речи усопшего, обращенные будто бы к наследнику Федору, к жене, к остальным детям и сестрам его.
Но рядом с этими официальными документами вырвались из толстых, глухих стен дворца иные вести, нехорошие слухи...
Многих смущал вопрос: по какой причине царь раньше не успел объявить боярам своей воли или не выразил ее письменно относительно передачи престола старшему сыну? И только за три часа до кончины нарек наследника.
Очевидно, у самого Алексея до последней минуты не созрело решение, такое, казалось бы, простое и законное: старшему сыну передать землю и царство.
Почему же это?
Конечно, нашлись люди, которые по-своему объясняли желающим, почему это так вышло...
Возникли рознь и толки между стрелецкими полками, принимающими молчаливое, но важное участие в последних событиях.
Те полки, которые оказались явно на стороне Милославских и Хитрово, были особенно награждены.
Немало темных слухов проникло и в простой народ московский...
Но все это пока было бесформенно, неясно. Слухи не успевали сложиться в открытые обвинения, из подозрений не зарождалось еще упорной уверенности; тем более что вести, самые разноречивые, самые противоположные друг другу, налетали со всех сторон: из царского дворца, из теремов вдовой царицы, из теремов царевен старших и меньших, от боярских дворов и посадов: Милославских, Языкова, Хитрово, Матвеева, Голицина и других... И кружились эти слухи и вести, сбивая с толку москвичей, порождая в них неясное озлобление, непонятный им самим страх и тревогу в душе...
Темные, как осенняя ночь, смутные, как туманная даль, эти слухи и толки имели только одну общую примету: они были полны ожиданием чего-то нового, желанного, небывалого еще. Не было скорби о старом, о нем говорили, словно о покойнике, как будто вместе с Тишайшим-царем умерло оно, это старое, привычное. И теперь ждали иного от юного Федора Алексеевича, хотя все знали, что он много мягче и слабее Тишайшего. Даже раздавались дерзкие голоса, обвинявшие нового владыку земли в слабоумии.
-- Бабы станут теперь царством вертеть, старые и молодые! -- так негромко толковал не только простой люд, но и близкие ко дворцу лица.
И все-таки у всех назревала уверенность, что старое, привычное отжило свой век, что должно настать нечто новое, может быть, и тяжкое для многих, но неизбежное, богатое важными последствиями.
Как сбылись эти ожидания, будет рассказано в следующей книге, где очерчена борьба царевны Софьи с юным Петром.
В ней развернутся картины временных побед "царь-девицы" и окончательное торжество юного властелина над честолюбивой сестрой.
СЛОВАРЬ
Ал_е_ -- но, однако, да, ведь
Багрянор_о_дный -- дарственно-рожденный
Б_а_йня -- баня
Б_а_рма -- ожерелье на торжественной одежде со священными изображениями. Их носили духовные сановники и русские государи
Б_а_харь -- краснобай, сказочник
Бир_ю_к -- годовалый бычок
Бл_а_зень, блазн_и_ть -- искушать, совращать
Булг_а_читься -- суетиться, метаться, тревожиться, суматошиться
Велем_о_чный -- весьма сильный, крепкий; весьма властный, многомогущий (велий -- великий)
В_е_льми -- весьма
Вере_я_ -- столбы, на которые навешивались полотенца ворот